– Что не так с этим городом? – спросила она как-то у Джонатана по пути в библиотеку. Люди махали им и улыбались, но даже Кэти ощущала равнодушие за этими приветствиями, знала, что улыбки тают прямо за их спинами. Что-то в этом Городе перепуталось, и до тех пор, пока Кэти не найдет концов ниточки, распутать этот клубок не удастся.
– Они забыли, – ответил Джонатан. – Они забыли самый главный урок Перехода.
– Это который? – Кэти ненавидела, когда Джонатан заговаривал о Переходе. Он много знал о нем, больше, чем кто-либо из их сверстников, но выдавал информацию крошечными порциями.
– Мы заботимся друг о друге. – Джонатан покачал головой. – Даже члены того «Голубого горизонта», похоже забыли.
– Только не мама! – отрезала Кэти. – Она помнит.
– Пользы от этого немного.
– Что это значит?
Внезапно Джонатан взял ее за руку. Кэти хотела выдернуть ее, но передумала. Рука Джонатана была теплой, и в конце концов, какое ей дело до того, что люди подумают, увидев, как они держатся за руки? Полгорода и так были уверены, что они спят друг с другом; и это служило неиссякаемым источником шуток для прочей стражи.
– Твоя мама сломлена, Кэти, – сказал он ей. – Мне жаль это говорить, но ее жизнь крутилась вокруг моего отца, а без него некому заставить ее двигаться дальше.
Кэти собралась возразить, но что-то ее удержало, какой-то внутренний голос, который больше не позволял ей спорить с правдой, какой бы неприятной та ни была. С каждым годом этот голос становился все сильнее; иногда Кэти ненавидела его, но часто он оказывался полезным, особенно в городе, жизнь которого в последнее время была подчинена законам прагматизма. С мамой было не все в порядке с тех самых пор, как уехал Уильям Тир. Она жила в обычном ритме, но Кэти больше не видела на ее лице улыбку, а с тех пор, как слышала ее смех, прошел уже не один месяц. Мама
– Я их иногда ненавижу, – тихо заметил Джонатан. – Я знаю, что отец бы не стал, но я ненавижу. И думаю: если им так хочется разгуливать с оружием, строить заборы и жить по указке церкви, почему бы не позволить им это. Пусть себе строят город для таких же консервативных тупиц, и живут в нем, и видят, в какое дерьмовое место он превращается. Это не моя проблема.
На мгновение Кэти растерялась, не зная, что ответить, ведь раньше Джонатан не говорил ничего подобного. Перед своей стражей он демонстрировал неиссякаемый оптимизм; не произошло ничего, что нельзя было исправить, но Кэти встревожили безнадежные нотки в его голосе. Она обещала Уильяму Тиру, что защитит Джонатана, и всегда полагала, что если защита и потребуется, то от ножа. Но теперь она гадала, не имел ли Тир в виду данный конкретный момент. На нее нахлынули воспоминания: скамья на заднем дворе, Уильям Тир на скамье, она сама рядом с ним и сапфир, зажатый у нее в кулаке. Значит, Тир знал, уже тогда?
– Ты прав, – согласилась она. – Твоему отцу такое никогда и в голову бы не пришло.
– Я – не мой отец.
– Это неважно, Джонатан. Ты – все, что у нас осталось.
– Я этого не хотел! – отрезал он, отбросив ее руку. Теперь они стояли перед входом в библиотеку, и резкий голос Джонатана привлек внимание детей, сидевших на скамейке. Ребята начали с интересом поглядывать в их сторону в ожидании ссоры.
– Жаль, – заметила Кэти. Она сочувствовала Джонатану, правда – а иногда, лежа на своей узкой кровати, понимала, что сочувствует довольно сильно – но сейчас было не время для сострадания. Страж должен быть каменной стеной, а каменная стена не смягчается… Камень скорее треснет прямо посередине, чем сдвинется хоть на дюйм. Она понизила голос, помня о детях, слушающих их разговор, словно отличные маленькие приемники, готовые тут же пойти и передать его своим родителям.
– Никто не хочет сражаться, Джонатан. Но если речь о тебе, и сражаться предстоит за правое дело, ты не отступишь.
– А что, если нам суждено проиграть?
– Ты не можешь этого знать наверняка.
– Да неужели? – спросил он. Его рука скользнула к груди, и Кэти поняла, что он сжимает сапфир, спрятанный под одеждой. Отчаяние этого жеста и зависимость, которую он выдавал, внезапно привели Кэти в ярость. Она перехватила его руку, чувствуя всю фальшь этого жеста, потому что она понимала ненависть Джонатана, его презрение к этим людям, слишком глупым, чтобы понять, что они танцуют на лезвии ножа и вот-вот могут сорваться к будущему с пропастью между бедными и богатыми, с мечами и жестокостью, с работорговлей…
