Долгие, тягучие дни на борту Совершенного были мне мукой мученической. Каждый день так походил на другие, что они сливались в один, который длился и длился, и я задыхался от его бесконечности.
Команда винила во всем большей частью нас с Янтарь. Из-за подспудного гула ненависти наши краткие и скудные трапезы сделались для меня настоящим испытанием. Поступок Янтарь испортил жизнь не только Альтии и Брэшену, но и всем на судне. Обычно на живых кораблях служили до старости, ведь там хорошо платили, опасностей было меньше, чем на обычном корабле, да и матросы становились почти что членами семьи. И теперь всему этому пришел конец. Все, от юнги, которого взяли в команду всего полгода назад, до старейшего матроса, ходившего на Совершенном уже не одно десятилетие, знали, что им придется искать другой заработок. И это произойдет, когда Янтарь добудет для Совершенного еще Серебра, чтобы он мог превратиться в драконов. А пока матросы оставались заложниками его притязаний. Как и мы.
Спарк и Перу от матросов доставалось больше жалости, чем брани. Клеф, похоже, твердо вознамерился сделать из Персивиранса хорошего юнгу, и я утешался тем, что парню не приходится страдать из-за наших разногласий с командой. Лант по-прежнему делил каюту с Клефом, и Клеф поселил там же и Пера. Я хотел поблагодарить его за то, что приглядывает за мальчиком и оберегает его от любых всплесков недовольства, но побоялся бросить тень на Клефа, если нас увидят за разговором. От греха подальше я почти не выходил из каюты Спарк и Янтарь, где теперь поселился. Спарк сделалась грустной и задумчивой, как будто ее что-то угнетало. Она больше бродила по палубе с Лантом, чем училась вязать узлы или забираться на мачты. Потеплело, весна сменилась летом, и в крохотной каморке зачастую было душно. По вечерам, когда к нам присоединялись Лант и Пер, чтобы учить язык, с меня градом лил пот и намокшие волосы липли к голове. Но я все равно радовался этим урокам: они вносили хоть какое-то разнообразие в мои заполненные вынужденным бездельем дни.
Оставшись вдвоем, мы с Шутом без конца вчитывались в дневники Би. Шут пытался найти в ее сновидениях новые подсказки. Я же отчаянно хотел верить, что она до сих пор жива, хотя сама мысль о том, каково моей дочери в плену у этих безжалостных людей, была такой мучительной, что я не мог спать по ночам. Шут просил меня читать и обычный дневник Би, и я читал. Но не все. Не знаю, замечал ли он, что я пропускал абзацы и целые дни, которыми просто не мог поделиться ни с кем. Это было слишком больно. Если Шут и догадывался, то ничего не говорил. Думаю, он понимал, что я и так с трудом держу себя в руках.
