Люций обернулся и увидел, что ставни в спальне распахнуты настежь, одна из них почти сорвана с петель. Картина произошедшего мгновенно предстала перед глазами поэта.
Серая птица влетает в окно, мощными крыльями распахивая ставни. Превратившись в человека, вампир нападает на Камелию. Подчинив ее себе, он кусает ее в шею и покидает дом, сломав дверь.
Образ Даниэля нарисовался полностью – от абриса лица до контуров тела. Все с совершенной правдой жизни.
Он был так похож на брата. Но то, что в них обоих было не от мира сего, в Даниэле превратилось в настоящую магию потустороннего. Совершенство первородного зла, вершины которого были еще не изведаны, но тайны уже обнажены, как склоны Аригольских гор весной.
– Потом появился этот человек. Он был высоким, его взгляд очаровывал. Но в то же время вызывал беспричинный страх. Я вся дрожала перед ним, – пока она говорила ему про Даниэля, Люций гладил ее шею. Он расстегнул верхние пуговицы на ее платье… Другая его рука покрепче сжала кинжал.
– Да, расстегни, Люций, мне жарко… – она облизнула пересохшие губы. – Очень жарко…
Поэт не удивился такой реакции сестры на внутренний жар, хотя ее тело источало настоящий холод. Он прекрасно помнил, как с ним творилось нечто подобное, когда он сам возвращался в этот мир в облике вампира.
Необычное явление, непохожее на ежеутренний побег из сна. Первый зрячий взгляд, как наваждение. За наваждением – благоговейная тревога и чувство радости. Безмерной, нечестивой.
– Ты плачешь… почему ты плачешь?
Он почувствовал, как его губы медленно высыхают, а язык прилипает к твердому небу. От волнения рука его, поглаживающая ее шею, задрожала. И она уловила эту дрожь, лелеющую его пальцы. Взгляд ее устремился вниз, к расстегнутому вырезу… Она увидела его руку с ножом…
И в этот миг он замахнулся и с силой опустил серебряный клинок, вонзая его прямо в сердце новорожденного вампира. Спина ее выгнулась, она вся приподнялась и разом выдохнула. Струя ледяного воздуха обдала его лицо. Но он дождался, когда она затихнет, и только потом вытащил окровавленный клинок.
Жажда мучила его с самого утра. И был велик соблазн припасть к отрытой ране и высосать оттуда хоть немного крови. Но он сдержался. Он помнил, что было с Венегором, и не хотел подобной участи своей сестре.
Эскудо печально заскулил.
– Прости, родная, – слезы душили его, губами он прикоснулся к ее коленям и закрыл глаза. – Умоляю, прости…
Он не удивился собственной решительности, когда дело коснулось подобного исхода. Кому, как не ему, было знать, насколько тяжело пришлось бы его сестре в облике вампира. Она, слепо верующая в бога, каждый день возносящая молитвы во хвалу Господа, будет вынуждена убивать и обрекать на проклятые судьбы живых людей! Она бы не выдержала такого испытания. У нее бы не было иного выхода, как покончить с собой или напроситься на смерть от руки с серебряным клинком.
Осознавая это и в какой-то степени оправдывая себя, поэт почему-то не чувствовал облегчения, которое непременно должно было вернуться в его душу с первым нажимом на рукоятку кинжала. Наоборот, на его плечи навалился тяжкий груз смертного греха. Тоска и отчаяние заполонили его душу. И они были сильнее, чем все, что он испытывал ранее.
– Так надо было, приятель, – он повернулся в сторону пса, но никого не увидел. Овчарки в спальне уже не было.
Он убрал клинок обратно в ножны. Теперь необходимо захоронить тело несчастной Камелии. Было бы слишком рискованно оставлять ее здесь.
Уходя из дома, он захватил с собой лопату. Покинул территорию поместья через задний двор. Пробирался с осторожностью, присущей лисе, боясь уронить обернутое мешковиной тело. Вслушивался в каждый шорох и каждую секунду ждал окрика или истошного вопля. Но за время своего пути так ничего и не услышал.
Он обошел озеро и стал продираться сквозь темную чащу хвойного леса. Там среди высоких деревьев он нашел место, где и собирался захоронить свою сестру.
Это был небольшой зеленый холмик, подножие которого поросло кустами дикой мяты.
Он долго стоял и смотрел на него, вдыхая насыщенный бодрящим ароматом воздух.
Незаметно те немногочисленные лучи солнца, которые все же пробивались сквозь ветви деревьев и достигали земли, стали стремительно редеть. День близился к закату.
Люций выкопал небольшую яму у подножия холма, аккуратно опустил туда мертвое тело и стал закапывать.
Через десять минут все было кончено. Усталости он не ощущал. Впрочем, так же как и злости. Здесь, наедине со скорбной тишиной они утратили свою силу, уступив место холодному отчаянию с терпким привкусом мяты.
Вернувшись в дом, он не обнаружил там собаки, что только подтвердило его догадку о предательском побеге Эскудо.
Пройдет совсем немного времени, и соседи начнут интересоваться, где же его сестра. Она войдет в список таинственно исчезнувших. Тех, кого так и не нашли. Но пусть уж лучше будет так, чем видеть ее с вампирическим блеском в глазах и звериными клыками во рту.
