— Ладно, Елена. Дай-то бог, чтобы когда-нибудь этот твой характер Семье на пользу пошел,— сказал Панфилов и протянул мне листок бумаги.— Вот тебе телефон Коновалова. Позвонишь ему и передашь привет от дражайшего Владимира Ивановича, как он меня во время той нашей беседы величал. Хорошенько подумай, как разговор строить будешь, и запомни — это очень умный и опасный человек. Так что, нервы — в комок, волю — в кулак, и на провокации не поддавайся. Есть у него такая манера: если с человеком не удается договориться по-доброму он начинает специально злить своего собеседника в надежде, что тот может о чем-нибудь важном проговориться. Еще что-нибудь надо?
— Да все вроде. Я позвоню в случае чего, можно?
— Не задавай глупых вопросов! Нужно! И помни — никому ни слова! — еще раз сказал мне на прощание Пан.
— Ну что? — в один голос воскликнули Чаров с Солдатовым, когда я почти под конец рабочего дня появилась на заводе.
— Еду в Москву,—лаконично ответила я и, предупреждая все последующие вопросы, отрезала.— Куда и к кому, говорить не имею права, поймите меня правильно.
Они переглянулись и Пончик сказал:
— Понимаем и вопросов не задаем. Ты, главное, с результатом возвращайся.
— А вот это, как пойдет,—сказала я и отправилась искать Малыша с Карлсоном.
Они, по своему обыкновению, сидели в машине и слушали музыку.
— Кончилось ваше безделье, ребята, в Москву едем.
— Когда? Надолго? — обрадовались они.
— Завтра. А надолго ли? — я пожала плечами.— Не знаю пока. Как пойдет. Так что готовьте машину, заправляйтесь и утречком, пораньше, благословясь, на вашем джипе и тронемся. Позавтракайте поплотнее и в дорогу с собой что-нибудь захватите.
— Хорошо. Я маме скажу и она нам с собой что-нибудь вкусненькое соберет,— сказал к моему удивлению обычно молчавший Малыш и это слово «мама», да еще произнесенное этим верзилой таким домашним голосом, прозвучало настолько неожиданно, что я не выдержала и улыбнулась.
— Вы не смейтесь, Елена Васильевна,— обиделся он.— Вы знаете, какие она пирожки печет? Объедение.
— Да верю, верю. То-то ты такой вымахал.
— Елена Васильевна,— осторожно спросил Карлсон.— У вас оружие есть? Я имею ввиду законное, с разрешением?
— Есть, конечно. А что, думаешь, пригодится?
— Думаю, что вам его лучше с собой взять,— все также осторожно сказал он.— Мало ли в какую передрягу попадем? Нелишним будет.
— Ладно, возьму,— согласилась я и поехала домой.
Баба Варя, узнав, что я уезжаю, да еще и далеко,
да еще и на машине, страшно переполошилась и, причитая, начала меня собирать, как на зимовку на Северный полюс — мало ли что в дороге может случиться. От шерстяных носков мне еще удалось отбиться, а вот от теплой кофты — нет, тут она была непреклонна.
Она полночи провозилась на кухне и рано утром, еще и светать толком не начало, не только накормила меня до отвала, но и вручила увесистый кулек с продуктами и еще горячими пирожками: «В дорожке поедите». Поэтому в машину я села, благоухая свежей выпечкой, и, бережно укладывая пакет на сидение, на недоуменные взгляды ребят смогла ответить только одно:
— Не один ты, Малыш, пирожки любишь.
В «России» я взяла себе одноместный номер окнами во двор, чтобы потише было, да и воздух не такой загазованный, а ребятам — двухместный по соседству. Когда мы разместились, я предложила нормально поесть — пирожки мамы Малыша были восхитительны, хотя испеченные бабой Варей мне понравились больше, но хотелось бы чего-нибудь более существенного.
— Елена Васильевна, а «Макдональдс» еще открыт? Может быть туда поедем? — смущенно спросил Малыш.
Я не выдержала и улыбнулась.
— Должен быть открыт, они, вообще-то, поздно закрывают. А ты что, там никогда не был?
Он покраснел и помотал головой.
— Я, вообще, в Москве первый раз.
— А ты? — я повернулась к Карлсону.
— Приходилось бывать. По делам. Но там тоже не был,— лаконично ответил он.
— Ну, что ж, тогда поехали на Пушкинскую площадь, там самый первый в Москве «Макдональдс» открыли то ли в 89-м, то ли в 90-м, уже не помню,— предложила я.
Когда мы сидели за столиком, я смотрела на них, набравших себе всего, что там было: и двойную порцию картофеля, и гамбургеры с чизбургерами, и пирожки, и мороженое, и кока-колу, и чувствовала себя мамой, выведшей своих детей на воскресную прогулку. А они, с горящими глазами, позабыв обо всем, оживленно делились впечатлениями от съеденного.
— Малыш, а сколько тебе лет? — не выдержала и спросила я.
— Двадцать, а что?
— Да нет, ничего. А тебе, Карлсон?
— Двадцать пять. А почему вы спрашиваете?
— Потому что, глядя на вас, можно подумать, что вы сюда с уроков сбежали. Да вы ешьте, не смущайтесь. Я помню, какие здесь в первое время после открытия очереди стояли, причем из солидных, взрослых людей. Только пирожки, Малыш, что у твоей мамы, что у бабы Вари, все равно вкуснее. Кстати, а как тебя зовут, а то все «Малыш», да «Малыш»?
— Сережа,— по-детски ответил он.
— А тебя? — я посмотрела на Карлсона.
— Да ну, Елена Васильевна,— потупился он.— Зовите Карлсоном. Я привык.
