— Вам,— она посмотрела на обложку моей карточки,— Елена Васильевна, в декабре будет тридцать шесть лет и это будут ваши первые роды, что в таком возрасте небезопасно, иначе говоря, бесследно для вас эти роды не пройдут. Вы, я смотрю, предпочитаете шпильки, а это значит, что у вас и позвоночник деформирован, и вены уже барахлят. К тому же вы курите, и много. Вы ведь хрипите уже, только сами не замечаете этого. И я уверена, что вы с самого момента зачатия ребенка и пили, и курили, и нервничали, и перенапрягались. Так? — Невольно я кивнула.— Вот видите! Сами же это понимаете. Поэтому не принимайте скоропалительных решений, а посоветуйтесь с мужем...
— Я не замужем, Алла Викентьевна, и советоваться мне не с кем,— перебила ее я.
— Ах, вот что! Значит, вы хотите родить ребеночка, как сейчас модно выражаться, «для себя». Я правильно вас поняла? — в ее голосе явственно зазвучали гневные нотки.
— Да, и не вижу в этом ничего предосудительного.
— С вашей точки зрения — да. Но подумайте о том, что через двадцать пять лет вам будет шестьдесят один год и все ваши болячки вылезут наружу. Ну и как вы себе представляете жизнь своего ребенка? Если он будет сидеть возле вас и ухаживать за вами, то вас замучают угрызения совести за то, что вы не даете ему нормально жить. А если он не будет этого делать, вы будете стенать и жаловаться, обвиняя его в неблагодарности. Так, какое же будущее вы желаете своему ребенку? Первое или второе?
— Алла Викентьевна, я совершенно твердо для себя все решила. Я буду рожать! Он мне нужен! — стараясь держать себя в руках, говорила я.
— Да что это за эгоизм?! «Он мне нужен!» — передразнила она меня.— Поймите, все в этой жизни нужно делать вовремя, в том числе и рожать! — гневно сверкая глазами, почти выкрикнула она, но увидев мое решительное выражение лица, поняла, что переубедить меня невозможно, и сказала: — Завтра утром будет принимать Васильева, идите к ней, она будет вас вести. А ко мне прошу больше не приходить,— и когда я была уже в дверях, неожиданно спросила: — А кем вы работаете?
— Я частный детектив,— сцепив зубы, чтобы не разреветься, ответила я.
— Ах, частный детектив! — иронически протянула она.— Ну так вот, частный детектив, пойдите и поищите у себя совесть! Только вряд ли найдете! — сказала она, как плюнула.
Я выскочила из кабинета и прислонилась к стене — ноги меня не держали. И окончательно добило меня то, как Боровская ласково обратилась к вошедшей после меня молоденькой девушке.
— А почему у нас такие глазки испуганные? Что у нас случилось?
О том, чтобы в таком состоянии сесть за руль, не могло быть и речи. Мне нужно было найти какой-нибудь укромный уголок, чтобы успокоиться, а точнее, прореветься. Я нашла перевернутое ведро за старым шкафом в самом конце тускло освещенного коридора и забилась туда, дав волю слезам.
— Ты чего это, дочка? — услышала я над головой негромкий женский голос.— Иль венерическое чего подцепила? Да не плачь! Лечится это все! Лечится!
Я посмотрела наверх и увидела маленькую худенькую старушку, которая опиралась на швабру — санитарка, поняла я.
— Да нет, не это, бабушка,—мне было абсолютно все равно кому выговориться, хоть той же швабре, чтобы выплеснуть все, что клокотало у меня внутри.— Беременная я, а Боровская мне разных гадостей наговорила. И зачем она только работает? Сидела бы себе на пенсии и внуков нянчила, вместо того, чтобы чужое место занимать. Ну, какое она имеет право решать, кому можно рожать, а кому нет? Ну и что, что я уже не девочка молоденькая! И не замужем!
— Эх, дочка,— грустно сказала старушка.— Какая пенсия, если ей и пятидесяти еще нет. А насчет права?.. Имеет она право, дочка, еще как имеет. Не дай бог тебе ее жизнь прожить.— Она немного помолчала и неожиданно предложила.— У меня здесь закуточек есть, пойдем, милая, я тебя чаем напою. Ты и успокоишься.
И столько сердечной доброты послышалось в ее голосе, что я поднялась и пошла за ней. В маленьком чуланчике, освещаемом слабенькой лампочкой под потолком и заваленном всяким хозяйственным барахлом, стоял стол, старенькая кушетка, у которой вместо ножек были подложены кирпичи, и колченогий стул.
— Садись, дочка, где тебе удобно,— предложила старушка.— Меня баба Поля звать, а тебя как?
— Лена,— сказала я и осторожно присела на кушетку.
— Леночка, значит. Красивое имя... Вот я сейчас чайник включу, чайку заварю, ты тепленького попьешь и легче тебе станет,— приговаривая все это, баба Поля достала из-под чистенькой тряпочки две чашки, сахар в банке и самый дешевый чай в пакетиках.
Несмотря на то, что воздух в чулане был спертый, немного пованивало хлоркой и мокрыми тряпками, я почувствовала себя очень уютно — таким душевным теплом веяло от это старушки.
