— Вот ты на Аллочку сердишься,— говорила баба Поля, раскладывая по чашкам пакетики и заливая их кипятком.— А того понять не можешь, что пожалеть ее надо. Какие внуки, когда у нее и деток-то нет. Я же ее почти с детства знаю. Ее мама с нашей бывшей заведующей, Татьяной Борисовной, на одной лестничной площадке жила. Софья Викентьевна, это мама Аллочки, она 17-го года, из очень непростой семьи была. А как в 37-м ее родителей расстреляли, так и испугалась она на всю оставшуюся жизнь. Пришибло ее. В университете она училась, а тут выгнали. Хорошо, что люди добрые нашлись, не побоялись ее на работу взять, хоть библиотекаршей смогла устроиться. Зарплата, конечно, нищенская. А красивая была! Уже немолодой я ее видела, но все равно еще красивая! Только боялась она всего, одна держалась — ни родственников, ни друзей, ни подруг. С Татьяной Борисовной по-соседски общалась, а так все одна и одна. Ну, вот и заварилось, пей на здоровье.
Я взяла чашку и попробовала пахнущий сеном чай, который, как ни странно, благополучно попал по назначению, не вызвав никаких отрицательных эмоций у моего желудка. Нужно будет потом бабе Поле чаю хорошего подарить и еще что-нибудь вкусненького, подумала я, а старушка продолжала рассказывать.
— Замужем-то Софья не была никогда, а после 53-го, как Сталина не стало, решила она родить, для себя. А какое у нее здоровье могло быть, если она и смерть родителей, и войну, и голод, и все прочие беды пережила? Ро-дить-то она родила, да вот только сама после этого чуть живая осталась. Кто у Аллочки отец, Софья не говорила никогда, да и лицом-то Аллочка в нее пошла. Вот так они вдвоем и стали жить. Софья-то после родов очень болезная стала и сильно переживала, что до Аллочкиного совершеннолетия может не дожить и попадет ее дочка в детдом. А еще за Аллочку она очень боялась, все ей мерещилось, что той опасность угрожает. Вот она и не пускала ее никуда, сторожила. У Аллочки-то и подруг никогда не было — позовут ее куда-нибудь, а Софья плачет: не ходи, а то я волновать буду.
— Но ведь это же эгоизм,— не выдержала я.— Из-за своих страхов и нервов дочь нормальной жизни лишать.
— Как посмотреть, Леночка,— возразила баба Поля.— Вот сама матерью станешь, тогда на себе все и узнаешь, каково это — ребеночка поднимать. Только подросла Аллочка. А уж красавица выросла! Денег им не хватало, конечно. Так Татьяна Борисовна Аллочку к нам санитаркой устроила, еще когда она школьницей была, да и потом она здесь подрабатывала, когда уже в институте медицинском училась, тоже ей Татьяна Борисовна туда поступить помогла. И на работу ее к нам взяла, а, как на пенсию пошла, добилась, чтобы вместо нее Аллочку поставили.
— А она замужем? Алла Викентьевна?
— Что ты, Леночка? О каком замужестве говорить можно, если она всю жизнь к матери больной прикованная провела. Только и знала одну дорогу: дом — работа, работа — дом. Жалела она мать... А, кто ж еще пожалеет, если не дочь родная? А Софья-то все это понимала и мучилась страшно, что жизни нормальной дочку лишает.
— Так вот почему Алла Викентьевна на меня так напустилась? Подумала, что и со мной такое же случиться может,— поняла я и вся моя злость на эту несчастную женщину тут же прошла.— Но неужели у нее в жизни ничего светлого так и не было? Ну хоть чего-нибудь? — я заглянула в глаза бабы Поли и поразилась, какая там стояла боль.
— Светлого? — горько усмехнулась она.— Было в ее жизни светлое... Было... — она внимательно посмотрела на меня, словно решая, рассказывать или нет.— Сорок ей. тогда как раз исполнилось. Хоть и говорят, что нельзя этот день рождения праздновать, а она все равно решила отметить. Оно и понятно — мало в ее жизни радости было, почитай, что и не было вовсе. А где-то через неделю, она еще заведующей не была, мужчина один... Красивый... На артиста американского похож... Ну, который все со своей сестрой ругается...
— Эрик Робертс?
— Вот-вот. Привез он сюда женщину молодую, как раз к Аллочке на прием. А она потом вместе с ней в вестибюль и вышла. А я как раз на гардеробе стояла, и вижу... — у бабы Поли слезы на глазах появились.— Встретилась Аллочка взглядом с мужчиной этим и словно искра между ними проскочила. Смутилась она, ушла... А мужчина тот постоял, расписание посмотрел и уехали они. А как Аллочке домой идти, смотрю, снова он в вестибюле стоит. Подошел к ней и говорит, объясните мне,
мол, как у падчерицы со здоровьем, может, нужно ей чего. А Аллочка-то непривычная к такому, покраснела, мне, говорит, домой надо. А он —- я подвезу вас, вы мне дорогой все и объясните. Поколебалась Аллочка, да согласилась. Потом он каждый день ее встречать начал и домой отвозить. Расцвела она, глазоньки заблестели, улыбаться начала, смотрела я на нее и радовалась, а потом тишком ей ключ дала от комнатки моей, здесь же во дворе у нас... Чего, говорю, вам в машине-то обжиматься?
Баба Поля замолчала, зажав свои натруженные руки между колен и уставившись в стол. И я поняла, что конец у этой истории очень печальный.
