Барон Гуго фон Лоринг с женой Анной и детьми появился в Баратовской губернии в конце восемнадцатого века, когда в Заволжье уже были первые поселки немцев-колонистов. Промотавший свое немалое состояние, а потом и приданное жены в веселых кварталах Гамбурга и за карточным столом он приехал сюда в надежде, что его титул и солидная родословная сами собой откроют перед ним блестящие перспективы, но увы... Здесь все это ничего не стоило — здесь надо было работать, причем работать руками, а он это мало того, что не умел, но и не захотел чему-то учиться. Убедившись, что его таланты мастерски раздавать карты, красиво поднимать бокал и рассказывать забавные истории здесь никому не нужны, Гуго сник, затосковал, ища утешения в вине, и стал опускаться все ниже и ниже. Все жизненные тяготы легли на плечи Анны и их старшего сына Генриха, которые, позабыв о титуле и родовой чести, о которых постоянно напоминал им Гуго, особенно яростно в пьяном виде, изо всех сил старались хоть как-то поддерживать сносное существование семьи, берясь за любую работу, которую им предлагали. Рано повзрослевшие в этой борьбе за выживание младшие дети, жалея мать, тоже стремились хоть чем-то помочь старшим. Но не Гуго, который, когда ему не давали денег на выпивку, часами просиживал в кабачке, в ожидании, что его кто-нибудь угостит.
Выросший рядом с Северным морем Генрих, всей душой любивший его на первый взгляд неприветливые свинцово-серые воды, очень тосковал по нему, живя в степи с ее засушливыми жаркими летними ветрами и суровыми вьюжными зимами. Когда же ему удавалось побывать на Волге, он радостно вдыхал свежий влажный воздух и мечтал о том, что когда-нибудь их семья сможет перебраться поближе к реке. Но нужно было работать и он снова возвращался в ненавистную степь.
Все резко изменилось в один момент, когда из Германии пришло известие о доставшемся Гуго небольшом наследстве после какого-то дальнего родственника. Все оживились — ведь появилась возможность хоть немного подправить свое полунищенское существование, но Гуго, впервые за многие годы почувствовав себя хозяином положения, быстро всех отрезвил и, желая отыграться за все пережитые от Анны и Генриха унижения, когда они отказывали ему в деньгах на вино, презрительно смеясь, заявил, что, уехав в Германию за наследством, возвращаться в Россию не собирается.
— Вы не имеете права так поступить, отец,— твердо глядя ему в глаза, заявил Генрих.— Ведь мы оказались здесь, на чужбине, по вашей вине и, если в вас осталась хоть капля не пропитой вами родовой чести, о которой вы неустанно твердили нам с матушкой, пьянствуя, между прочим, на заработанные нами же деньги, то вы обязаны или сюда вернуться, или сейчас взять нас с собой.
В ответ на это Гуго расхохотался ему в лицо:
— Посмотри на себя, щенок! Посмотри на свои руки, на руки своей матери! Этими руками теперь можно камни обтесывать. Ваше место здесь, в навозе! А я найду для своих денег лучшее применение — девочки Гамбурга соскучились по мне,— он, полюбовавшись на свои ни одного дня не знавшие работы руки, поправил на пальце массивный золотой перстень с баронской короной — единственное, что уцелело от доставшегося ему когда-то от предков состояния.
Генрих ничего ему на это не ответил, он обнял за плечи плачущую мать, стремительно постаревшую за эти нелегкие годы, посмотрел на младших братьев и сестер, испуганно сбившихся и кучу, и поднял на отца свои ясные серые глаза, которые сейчас потемнели и напоминали цветом волны столь любимого им моря. Потом достал из кошелька монету и, бросив ее стол, сказал:
— Ну, что ж, отпразднуйте свою вновь обретенную свободу, господин барон,— и повернулся, чтобы выйти из дома.
— Да, свободу! — торжествующе заявил Гуго ему вслед, беря монету.— Свободу от нищеты, от ваших вечных рассуждений, Где взять денег, от этих голодных глаз,— он кинул в сторону детей,— от этой старухи...
Генрих приостановился в дверях, но не оглянулся и ничего отцу не сказал, и вышел. А поздним вечером того же дня соседи Лорингов принесли в их дом тело Гуго и один из них, отводя глаза, сказал:
— Фрау Анна, ваш муж... Одним словом, он выпил сегодня лишнего... В общем, он, видно, упал по дороге домой и головой о камень сильно ударился... Гуго умер, фрау Анна.
Когда Анна услышала это и увидела тело мужа, она только облегченно вздохнула и на ее губах появилась гордая и счастливая улыбка. Она сама сняла с руки мертвого Гуго перстень и надела его на палец Генриха:
— Отныне, сын мой, ты глава нашей семьи.
На что тот молча склонился к ее изуродованной тяжким трудом руке и нежно поцеловал, а она, прижав его голову к своей груди, тихонько шепнула ему на ухо:
— Я горжусь тобой, Генрих! — и, когда они остались одни, Анна очень серьезно его попросила: - Пообещай мне, что больше ни один фон Лоринг не будет носить это проклятое Богом имя — Гуго.
— Я клянусь вам, матушка, что ни один достойный представитель нашего рода не будет носить имя Гуго,— торжественно пообещал он ей.
