Чтобы не сорваться на маму — она-то чем виновата? — я быстренько выскочила из дома, даже не попрощавшись — хорошо, что с вечера положила в сумку связанные с Лорингами записи, а то пришлось бы откладывать поездку. В результате такой моей взвинченности день прошел кувырком и на судоремонтный завод к Котлову я выбралась только ближе к вечеру.
— Здравствуйте, Леночка,— грустно приветствовал он меня и показал на разложенные на стульях и столах бумаги.— Вот, разбираю. Готовлюсь на всякий случай — Николай Сергеевич ведь завтра в права наследования вступает.
— Да бросьте вы это дело, Александр Иванович. Ус-пеется еще,— улыбнулась я старику.— А я ведь к вам с интересным разговором приехала. Налейте-ка мне вашего чаю со смородиновыми листьями, если остался, и давайте «поговорим о старине».
— Что же вас так заинтересовало, Леночка, «в делах давно минувших дней», а? — улыбнулся он.
— Лоринги, Александр Иванович. Ведь вам наверняка и дедушка, и отец много чего о них рассказывали.
— А зачем это вам, Леночка? — спросил он, мгновенно преобразившись из милого старичка в очень серьезного и отнюдь не добродушного пожилого мужчину, совершенно не настроенного делиться своими воспоминаниями без веских к тому оснований.— Почему у вас возник такой интерес к этой семье?
— Потому, Александр Иванович, что за компанией «Доверие» и всеми смертями,— Ну, зачем старику знать лишнее? — стоит Готтфрид фон Лоринг. Это ему нужен завод. Сейчас он живет в Колумбии, в Картахене, и владеет экспортно-импортной фирмой «HFL»,— и в ответ на его недоуменный взгляд объяснила: — Это расшифровывается, как Гуго фон Лоринг — его отца, основавшего эту фирму, так звали.
Котлов немного помолчал и, видимо, что-то для себя решив, сказал:
— Леночка, если вы располагаете временем, то я приглашаю вас к себе в гости. Разносолов не обещаю, но чай у меня неплохой. Не возражаете?
Я, естественно не возражала.
В одноэтажном добротном кирпичном особнячке, стоявшем в одном из сбегавших к Волге переулков прямо рядом с заводом, все дышало стариной: дубовая мебель, даже не тронутая жучком, потертая бархатная обивка на массивных и тяжелых креслах, картины, подсвечники, посуда — все это пришло по крайней мере из середины девятнадцатого века.
— Проходите, Леночка,— пригласил Котлов и помог мне снять дубленку.— Сейчас моя жена нам поужинать соберет и чайку заварит. А я вам пока одну вещь покажу.
Я прошла вслед за ним в заставленную книжными шкафами комнату, вероятно, что-то вроде кабинета, где он, слегка поклонившись большому, висящему на стене портрету, торжественно сказал:
— Это барон Генрих фон Лоринг, последний владелец судоремонтного завода. Мой отец спас этот портрет, когда его из заводоуправления выбросили и сжечь хотели.
Изображенный на портрете мужчина лет тридцати пяти был очень симпатичным, если не сказать красивым человеком: светлые коротко подстриженные волосы, бакенбарды и усы, составляющие единое целое с небольшой аккуратной бородкой, но главное — это были, как будто освещавшие лицо, ясные серые глаза. На среднем пальце его опиравшейся на трость правой руки был четко выписан художником массивный золотой перстень с баронской короной.
— Подождите, Александр Иванович,— сказала я, достав из сумки полученную в свое время от Пана справку, и показала на фотографии колумбийских Лорингов.— А это тогда кто?
Он мельком глянул на бумагу в моих руках и невесело усмехнулся.
— А это, Леночка, очень долгая и довольно грустная история. Вы уверены, что все еще хотите ее выслушать?
— Теперь больше, чем когда либо,— твердо ответила я.
Немного попозже, после ужина, стараясь поудобнее
устроиться в большом старинном кресле, я наблюдала, как Александр Иванович бережно достал из шкафа потемневшую от времени серебряную шкатулку, поставил ее на стол рядом с зажженной лампой, потушил верхний свет, присел к столу и довольно долго смотрел в темноту за окном. А потом, словно очнувшись от каких-то своих то ли мыслей, то ли сомнений, задумчиво произнес:
— Лоринги...
И слова за словом передо мной начала разворачиваться непростая история этой семьи. Многое я уже знала, благодаря работе в архиве, и теперь рассказ о тех чувствах, которые испытывали эти люди, о страстях, бушевавших в этой семье, ложился на официальную хронику, как вышивка на канву.
