Отец мой был замом начальника той самой автотранспортной конторы, где я работал слесарем. Я давно уже заметил, что мой папаша всегда почему-то очень важничает, изображает из себя какого-то мудреца и тщится дать понять всем, что он — человек с большими запросами, с аналитическим складом ума и категорически не терпит тех, кто с ним рискует спорить. На мать он тоже посматривает свысока, хотя та тоже не в меру горда, не лишена некоторого апломба и считает себя вполне культурной, современной женщиной. Разумеется, я не разуверяю ее в этом и не обличаю в бескультурье, только изредка ехидно посмеиваюсь, когда она торопится в кино на «картину о шпионах», а если по телевизору идет передача о творчестве какого-нибудь композитора или ученый популярно рассказывает о кибернетике, то мамаша не медля «вырубает» телевизор и поясняет: «Нечего на всякую чушь свет расходовать, он тоже денег стоит». И еще она везде скупает книги в дорогих переплетах, которые никто из нас не читает, а уж она, мамуля, — и подавно! Зато ставит на книжную полку так, чтобы тисненные золотом названия на корешках сразу бросались в глаза при входе в комнату. Мне за эти фолианты неудобно перед друзьями, ибо они интересуются содержанием книг, так я только тем и отговариваюсь, что их, дескать, читает мой начальственный папаша, большой знаток литератур всех народов… Тут я ничем не рискую: к моему татуле они, мои дружки, не подступятся ни с какой стороны. Это уж гарантия!
Я в семье один сын. Старшая сестра два года назад вышла замуж за морского офицера. Он служит где-то на Балтике. Туда увез и сестрицу. Мать безмерно довольна столь удачным браком, и теперь у нее все надежды на то, что и я не «прогадаю» и приведу в дом достойную невестку. Но когда мамуля узнала, что Люба Комлева, на которой я собираюсь жениться, — воспитанница детдома и после окончания культпросветучилища работает библиотекарем в далекой деревне, то она, моя родная мама, желающая мне счастья и добра, разъярилась, как львица, у которой хотят похитить ее детеныша… Разве невест мало здесь, в городе, и не детдомовских, а из семей солидных и благонадежных? В общем, произошел давным-давно известный конфликт. Правда, меня-то он не очень и обескуражил. Я единственный сынуля, и родители с моими желаниями считаются… Впрочем, жить можно и не в своем доме. Во всяком случае, на первых порах… Об этом я иногда напоминал и в письмах к Любе. Она же на мои подобные заявления почему-то отмалчивалась. Меня даже временами раздражало упорство Любы в том, что она и в Выселках чувствует себя на своем месте, как в родном доме. Хотя какой у нее может быть дом, кроме бывшего детдома?
За время службы я получил от Любы несколько фотоснимков, и, как обычно, на этих фотографиях она не одна: то со своей хозяйкой Марфой Власьевной сидит в обнимку, улыбаясь; то с группой своих юных читателей; то она заснята в профиль, читающая своим слушателям лекцию; и только единственная фотокарточка, где Люба одна: ее лицо изображено крупным планом, и глаза светятся умом и жизнерадостностью. Все эти снимки неумело сделаны фотографом-любителем, и я посоветовал Любе однажды съездить в городское фотоателье, а она отшутилась тем, что на этих неумелых снимках, мол, больше правды, чем на фотокарточках из ателье. Такой уж она неисправимый, своенравный человек…
Неожиданно и совсем близко позади я услышал конский топот и поскрипывание полозьев. Оглядываясь, я ступил с дороги в глубокий снег.
— Тррр, Лысуха! — раздался властный парнишечий голос.
Передо мной остановилась запряженная в сани-розвальни соловая лошадь. На лбу у нее и впрямь белела красивая залысина; разгоряченная, упитанная лошадка отфыркивалась и все еще перебирала передними ногами.
— Садись, друже, подвезу! — крикнул из саней парень в шапке из серебристо-седого искусственного каракуля и в суконном коричневом полупальто с воротником темно-бурого цвета; у возницы был ухарски-бравый вид.
— В Выселки? — спросил я, заскакивая в розвальни, устланные золотисто-желтой пахучей соломой.
— Ага, туда! — откликнулся парень и, дернув за вожжи, крикнул молодецки задорно: — Но-о, Лысуха! Но-о, милая!
Сани рванулись и, повизгивая полозьями, понеслись вперед, только похрапывала резвоногая кобылка да в лицо нам била снежная крошка из-под копыт. Парень, свободно пошевеливая вожжами, полуобернулся ко мне; я увидел тугощекое лицо без единой морщинки с пятнышками веснушек на переносье и на подглазьях.
— И к кому ж это в наши края? — полюбопытствовал он.
— Есть у вас Люба Комлева, библиотекарь?
Мой бравый возница как-то переменился в лице, и я заметил, что его руки в рукавичках-шубенках самопроизвольно потянули вожжи на себя, как бы стремясь приостановить размашистый бег лошади.
— Т-так ты… ты к ней и едешь?
— К ней и еду.
— Кем она тебе доводится?
— Вместе были в детдоме.
— А-а, детдомовские… — недовольно пробурчал парень и вдруг, привстав на колени, огрел вожжами по крупу бегущей кобылки и заорал: — А ну, Лыска, пашла-а! Даешь перцу под хвост! Люба-Любушка, Любушка-голубушка-а! Но-о!
