Во-первых, она тщательно умылась с мылом, потом причесалась, и я даже остался доволен ее видом: она выглядела моложе и свежее. Затем включила утюг, достала из шкафа свою синюю кофту с белыми горошинками, черную суконную юбку и темно-красное шерстяное платье. Это платье я узнал: оно было на Любе в те октябрьские дни, когда она приезжала на семинар.
Видя, что я удивлен, Марфа пояснила:
— Самой Любаше некогда будет, прилетит, что тот ветер… Второпях да впопыхах и не выгладится толком… Мне ж все одно гладиться… Страх как люблю ходить на эту ихнюю самодейность…
И Марфа, с усердием и прилежанием молодящейся женщины, продолжала «гладиться».
Меня немало удивило неподдельное старание Марфы быть культурной женщиной, хотя это немного и противоречило тому, что я видел. Свое понимание культуры она тут же и выложила мне. Но будням, например, сказала она, можно одеваться кое-как, но по субботам и воскресеньям она может принаряжаться, по ее словам, не хуже выселковских молодух. И еще сказала, что любит запоминать всякие «ученые» слова от Любы (Марфа нередко, как я заметил, вставляла их в разговор), и больно уж тогда бабы «диву даются» на нее, как она начнет так говорить. Но совсем я был поражен, когда Марфа, окончив приготовления и переодевшись, включила телевизор и сказала:
— Про Китай должны передавать по программе… Мы с Любой не пропускаем ни одной передачи про китайцев…
Концерт художественной самодеятельности начался с традиционного хора:
Голоса были сильные, хорошо подобранные, и песня звучала с низковатой сцены довольно профессионально, насколько я мог судить об этих хористах; к тому же и зрительный зал был невелик, а это тоже помогало поющим воздействовать на своих слушателей.
Я не сидел на первом ряду, как того хотела Люба, а стоял у самого входа, у стенки, обклеенной плакатами. На одном из плакатов была изображена светловолосая, в сиреневом платье девушка с толстыми книжками под мышкой, и надпись призывала: «Знания и культуру — в село!» Рядом же со мной тесным кружком стояли парни и покуривали «втихаря», негромко переговариваясь.
Наношенный валенками и сапогами снег таял, и пахло мокрым полом. Свет горел только на самой сцене, а в зале было полусумрачно, и я видел лишь платки и плечи сидящих.
Марфа восседала где-то в первом ряду. Люба в своем темно-красном платье стояла спиной к зрителям и, как настоящий хормейстер, руководила хором, одетым по всем правилам: парни — в белых вышитых сорочках, подпоясанных шелковыми шнурками, а девчата — в длинных голубеньких сарафанах. Два баяниста сидели на стульях впереди певцов и аккомпанировали.
Я следил за плавным движением Любиных рук. Мне нравился каждый изгиб ее красивого тела. И чем сильнее росло во мне это чувство пылкой влюбленности в нее, тем мучительней переживал я неизвестность… Ведь я так и не осмелился еще сказать ей о своем решении.
Хор кончил петь. Ему долго, вразнобой, хлопали в ладоши. Затем были исполнены еще две песни: «День Победы» и «Ковыль-ковылечек». Потом баянисты сыграли какие-то лирические напевы, а конферансье смешил публику, пародируя Хазанова. И вдруг вышла Люба и под музыку двух баянов запела; и как только она кончила — весь зал грохнул бурей; кто-то топал ногами, из дальнего угла орали «бис!» Я не мог понять, чего в этом грохоте было больше: справедливой ли оценки пения или привычной дани уважения к своей общей любимице. Не то чтобы у нее был замечательный голос, но она больше «брала», пожалуй, задушевностью, искренностью. Потом Люба пела еще, и ее не отпускали со сцены. Парни неистовствовали, не жалея ладоней, ног и глоток.
Мне показалось, что парни делают это с какой-то даже издевочкой, подсмеиваясь, как бы мстя Любе за ее невнимание к ним, кавалерам, «ходить» с которыми посчитала бы за счастье любая девчонка, а вот эта Любка со всеми одинакова. Я присматривался к парням и… странно: на их лицах отражалась влюбленность в свою библиотекаршу и обожание, прикрываемое сейчас грубоватостью и неуместным лихачеством. Да, это действительно было так. В чем-то Люба была вместе с этими парнями, вместе с этими женщинами, мужчинами и ребятишками, вместе со мной, но все же что-то ставило ее и особняком, отчего она становилась как бы выше, загадочней…
