В печке трещало жаркое пламя, шипело сало; Марфа ворочала ухватом котлы, выставляя их на загнетку. «Всех ли тут так встречают или только меня?» — думал я с некоторым самодовольством, но все же чувствуя и какую-то неловкость за хлопоты, причиненные и хозяйке, и Любе.
…Мы сидели за кухонным столиком втроем и говорили так оживленно и громко, что нас, наверно, слышно было с улицы. Я смотрел то на Любино лицо, округлившееся и размягченное от выпитого портвейна, то на Марфино — чуть залоснившееся потинками на морщинистом лбу, там, где платок защитил от ветра и солнца кожу, оставив у самых волос нежно-белую полоску, как свидетельство минувшей красоты и молодости. Мне не верилось, что я сижу далеко от своего дома, вот здесь, в этой уютной хате, ем превосходную яичницу, пью портвейн, беседую с хозяйкой, которая мне была так далека когда-то, и… ни чуточки не чувствую себя чужим. Мне было хорошо не только от хмельного вина. Мне было хорошо оттого, что в эти благостные минуты я понимал Марфу, понимал Любу, а они понимали меня. Мы были как близкая родня.
Трудно припомнить, о чем мы разговаривали, но, кажется, больше всего о том, что добираться до Выселок — не так-то просто, и они, Люба и Марфа, искрение сочувствовали мне. Я им рассказал обо всех моих дорожных приключениях, но ни словом не обмолвился о Кирилле Романовиче Кандыбе. В этот неповторимый вечер мне хотелось, чтобы Любаша была веселой и жизнерадостной и чтобы ничто не омрачало ее.
Вскоре прибежала Нина. Как ни звала ее Марфа поужинать вместе — Нина заупрямилась и не пошла. Она, включив радиолу, слушала передачу и недоуменно-любопытно поглядывала из-за портьеры. Я замечал иногда два глаза, придирчиво смотрящих на меня. Видимо, мужчина в этом доме — гость непривычный. Мысленно я одобрил это.
Но тут начало происходить что-то непонятное… Я услышал топот ног в коридоре, затем дверь отворилась, и вошла женщина в плюшевом жакете, облезлом, источенном молью. Лицо у женщины было моложавое, с густо-красноватым загаром. Она поздоровалась и молча поманила Марфу к себе рукой. Они о чем-то долго перешептывались у порога, и я заметил, что женщина, сообщая нечто Марфе, не сводила с меня изучающего бабьего взгляда. Потом соседка скрылась за дверью, почтительно откланявшись мне и Любе.
— Спрашивала войлока валенки подшить, а мне самой надобно подшивать, да вот нечем, — вздохнула Марфа.
Спустя минут десять пришла другая соседка, грузная, в грязно-белом полушубке. Она тоже поздоровалась и тоже подозвала к себе Марфу. Опять начались какие-то переговоры, и я опять заметил, что и эта соседка косит на меня глаза, переговариваясь с Марфой.
Я вопросительно посмотрел на Любу. Она как-то странно улыбнулась, будто скрывая под этой улыбкой нечто труднообъяснимое, что не всем положено знать…
Соседка скоренько ушла.
— Решето надобно ей, а я его вчерась отдала мальчонке Степана Анищева, так по сю пору и не принес, сморчок, — пояснила Марфа.
И только мы поднялись с Любой из-за столика, как пришла еще женщина в какой-то кацавейке из кроличьих шкурок. С ее приходом стало шумно, как-то тесно, говорливо… Она тараторила без умолку, немного шепелявя. Женщина уселась на табуретку, которую взяла у стола и поставила у порога сама же, без всякого приглашения и стеснения. И эта толстая беззастенчивая говорунья тоже раз за разом поглядывала на меня, поправляя сползающий с головы лиловый платок.
Люба, кивнув мне, прошла в горницу, я — за ней. Нина быстренько выключила радиолу и, опустив голову, как молоденькая капризная кобылка, шмыгнула к матери, и тут я услышал Марфины укоряющие слова: «Да сядь ты, дурочка такая, да поешь хоть толком… Чего ты однак его пужаесся? Съест он тебя, что ль? — И, уже обращаясь к женщине, посетовала: — Глупа еще, как ягненок, даром что в седьмое ходит…»
Я крепко взял Любу за горячую руку и поглядел в ее глаза, потемневшие, сузившиеся, взгляд которых показался мне чуточку ироничным. Я так любил сейчас и овальный вырез ее шерстяного серенького сарафанчика, и кофточку в мелкую синюю полоску, и густоту ее волнистых волос с шелковисто-льняным отблеском.
— И каждый вечер у вас так?.. — шепотом спросил я и кивнул головой в сторону передней.
Люба смущенно улыбнулась, обнажая красивые, влажно блестевшие белые зубы.
— Наши смотрины… — произнесла она наконец эту не совсем мне понятную фразу и счастливо рассмеялась.
Даже в ее смехе содержался какой-то особый смысл, которого я не мог понять.
Была глубокая зимняя полночь. Я лежал на полу, на старой Марфиной шубе, укрывшись шинелью. От кровати я великодушно отказался, хотя мне ее и предлагали. Теперь же я раскаивался в своей излишней скромности… Лежать было жестко, неловко, и мне вспомнились солдатские топчаны в карауле, на которых мы спали прямо в шинелях, подмяв под головы шапки. Потом я с вожделением вспоминал свою городскую комнату, чистую, светлую, кровать с варшавской сеткой, цветы в настенных кашпо, редкостные сувениры на полке…
Марфа тоже не спала, ворочалась, шумно вздыхала, покряхтывала на своей незаменимой печке, и раза два уже слезала попить.
