Марфа пришла перед самым обедом; опять жаловалась на поясницу, подсчитывала, сколько в нынешнем году получит на трудодни… А вообще-то она жила неплохо: картошки своей было вдосталь, целое подполье; имела две овцы, корову, курочек-несушек, уток; кабана на семь пудов завалили к Октябрьским праздникам, как похвасталась сама Марфа. Я намекнул ей, что в городе насчет питания потрудней приходится: там все с копейки…
— А ты прикинь-ка сам, — рассудительно заметила она, — как моя Нинка закончит школу и ей надобно будет дальше куда подаваться… Люба мне толкует, что Нинка способная, ей дале надобно учиться, хошь и на агронома на этого. В колхозах, говорит, специалистов маловато. И то правда… Выучить бы мне Нинку, а там и помирать не страшно. Выучится — так не будет век свой в земле копаться, как я, дура баба. На учебу ж гроши большие уйдут, а где их взять? Вот и выходит, что какая лишняя мясина заваляется — так ту и продашь, копейка к копейке — и насобираю…
Я, конечно, не стал разубеждать Марфу в зыбкости, ее взглядов на будущее своей дочки — «княгини», не сказал и того, что агроном, который не копается в земле, — не агроном. Ясно было одно: наука в понятий Марфы — свет в окне.
Постепенно разговор переметнулся на наши с Любашей отношения. Марфа, как бы между прочим, сообщила, что женщины, устроившие вчера «смотрины», на все лады хвалят меня, что я всем хорош и что лучшего жениха для Любы не отыскать.
— Так что свадьбу вам сыграем — отродясь такой не видели, — с добрым материнским участием заверила Марфа. — А живите у меня пока. Места хватит, поместимся. Там-к, глядишь, всем колхозом и кватеру вам подыщем. Люба мне говорила, будто бы ты слесаришь, а у нас тракторов, веялок, сеялок да косилок сколь ремонтировать надобно — не счесть. Тут тебе и заработок. Опять же и люди у нас хорошие, свойские, в обиде не будете. Да и места наши добрые, земля тут родит…
Все это меня ошеломило. Но я все же постарался не выдавать себя и спокойно сказал Марфе, что как будет дальше — еще неизвестно, но мне бы не очень хотелось оставаться здесь. Тут я упомянул, что Люба писала мне о новом клубе и каменном большаке, но ничего такого я не обнаружил пока…
Марфа вроде бы осталась недовольна тем, что я как бы охулил Выселки, не оценив их по достоинству. Она долго молчала, потом сообщила мне то, о чем, по всей вероятности, не очень-то и хотела говорить.
— Ты на Любу не обижайся, ежели писала тебе, такое… Наш колхоз сперва и взаправду в гору полез, как только Кирила Романович председателем стал. И большак зачали строить, и клуб завели, фундамент… А после, глядим, что-то наш Кандыба в Долгополье зачастил… Известно, какая работа бывает, когда хозяина нету. Там то не ладится, там это… Так лето и протянулось, а там-к и осень подоспела — все и позаморозили… А Кирила наш что-то частенько выпимши стал бывать. И пополз слух промеж баб, что председатель выселковский скрутился в Долгополье с какой-то сучкой… Общем, делов было, как его жена дозналась, не приведи господь… Так вот и большак, и клуб — все оно тут… — непонятно закончила Марфа и сплюнула в сторону.
Слушая, я уловил в ее тоне некое, невысказываемое открыто, заступничество за Любу. И я еще раз подивился тонкой Марфиной дипломатии. Но о Кандыбе она говорила осуждающе-уважительно, как об опустившемся хозяине, который еще хозяйствует, но уже авторитет свой поколебал. «Значит, любовница…» — думал я, вспоминая откормленную женщину в закусочной, что унесла тогда пустые бокалы от Кандыбы, сказав ему: «Вечером все будет, Кирилл Романович…» Но меня интересовало другое — то, что авторитет Любы рассудительная Марфа как будто кладет на весы с авторитетом Кандыбы, и чаша весов не перетягивает в сторону председателя. Это мне казалось не совсем обычным… И все-таки главным оставалось Марфино отношение ко мне, как к мужчине, в чьих руках так нуждается сельское хозяйство. Теперь мне становилось понятным, почему Марфа так рада была моему приезду и моему пребыванию в ее доме. И эта радость сквозила в ее заботливом отношении ко мне, словно к родному сыну, с приходом которого жизнь ее должна бесповоротно измениться к лучшему.
Я начал вдумываться в то, что только сейчас мне открылось. И меня охватило ощущение неуверенности: выйдет ли все именно так, как думаю и как замыслил? Моя ненареченная невеста Люба Комлева… Ведь мы ничего еще не говорили с нею об этом… На нее-то я надеялся, как на себя. Да, я надеялся… И вдруг мне стало страшновато. Так страшновато, как бывает темной ночью, когда входишь в незнакомую комнату без света, не зная, что тебя ожидает в ней…
После обеда Марфа, накормив и напоив скотину, начала какие-то таинственные приготовления. Таинственные потому, что такого я раньше за нею не наблюдал.
