— Лечит? — как бы удивляется Тамара и пытливо глядит на старика.
Тот косит щербатый рот в вялой усмешке и повторяет:
— А вот и лечит… Притча такая имеется. Прихворнул старик по весне, и заходит за ним смерть. Я, говорит, пришла за тобой, старик. Пора, браток… Не могу, кряхтит старик, никак нельзя мне счас вот помирать. Дивуется смерть: как нельзя? А вот посею жито, делишки свои все нехитрые справлю — ты и приходь за мной, посоветовал старик. Ну, настало лето. Опять смерть приковыляла за стариком. Ох, нельзя мне пока умирать, молит старик. Вот соберу жито, подзапасу старухе дровишек на зиму — тогда приходь. Отстала смерть. А тут осень подоспела, и смерть заново притопала за стариком. Не могу я зараз, сказывает старик, гроб не сделал. Сделаю гроб — приходи. Смерть с перепугу и задала деру. Долго жил опосля старик, работал помалу, уж и вовсе плох стал, а смерть не приходит к нему. Тогда сходил старик в баню, лег на лавку и покликал смерть. Я, говорит, отработал все, что мне полагалось. Забирай меня, старая. И помер.
Тамара натянуто улыбается одними губами. Палашин издает горлом хриплые звуки и глядит на медсестру лукавыми глазами. Тамара любит слушать разные побаски старика, а он их извлекает из своей памяти, как подарки из короба. Но сегодня ей почему-то хочется побыть одной, ее что-то тяготит и тревожит. Она опять глядит в окно, чувствуя тугой, частый стук своего сердца. Вадим Станиславович по-прежнему стоит на крыльце.
— До обеда солнышко было, а теперь — пожалуйста… — говорит она. — А я и плащ не взяла, растеряха. Вот как доберусь до дому?
— Не сахарная — не растаешь, — хрипит Палашин, и у него клокочет в горле, будто вода закипает.
— Вы ложитесь. Вам легче будет, — говорит Тамара, добираясь уходить.
Старик смотрит на нее и как будто о чем-то догадывается. Тамаре становится как-то неловко.
— Иди, Тамарушка, иди. Это я так… Старуха чегой-то расстроила…
— Вы ложитесь, — уже больше по привычке, чем по необходимости, повторяет Тамара, косясь на окно.
Она выходит из палаты, садится на стул, раскрывает книгу, а сама думает: «Сейчас придет, и все будет то же, и что я должна сказать ему?.. А Мишка?..»
Она откладывает книгу, встает. Она боится почему-то глянуть в окно. Ей кажется, что он смотрит сюда. Она подходит к умывальнику, зачем-то ополаскивает руки, вытирает полотенцем хрупкие, белые пальцы. Похрустывая ими, она выходит в длинный, чистый коридор. Отсюда, если открыть дверь, не видно высокого крыльца приемной. И Тамара приоткрывает дверь. Дождь сыплет и сыплет, и приятно смотреть на мокро-зеленую, курчавую муравку, которой зарос весь больничный двор. Тут еще не похоже на осень. И вдруг Тамара слышит приближающиеся шаги. Она отшатывается от двери и растерянно продолжает стоять, бездумно глядя на обмытые дождем красные кирпичи, уложенные перед входом «елочкой». Дверь резко отворяется — Вадим Станиславович заскакивает в коридор и, увидев Тамару, тоже теряется и долго шоркает ботинками по резиновому гофрированному коврику.
— Как тут у вас дела? — спрашивает он невпопад, глядя на Тамару медово-карими беспокойными глазами, глубоко сидящими под крутым лбом; голова у него большая, и волосы на вид жесткие, пепельного цвета.
— Все хорошо будто бы, — суховато отвечает Тамара, подавляя улыбку.
Вадим Станиславович держит в руке прозрачный дождевик, мнется, перекладывает дождевик в другую руку.
— Однако дождь как не вовремя, — говорит он, топчась на коврике.
Тамаре непривычно видеть его таким растерянным. С больными он другой: уверенный, неторопливый, спокойный.
— Я пойду посмотрю… — Он подразумевает палаты.
И спешно, будто его кто может задержать, ступает к двери и заходит в дежурку. «Я должна быть только такой с ним, — убеждает себя Тамара, — только такой…»
Она думает, что надо бы пойти с ним, что это ее обязанность, но никуда не уходит. Она смотрит на мокрые кирпичи и прислушивается к шороху дождинок. Ей становится прохладно. Она зябко вздрагивает и вдруг вспоминает Мишку. Может, он прав? Может быть, уехать отсюда? В город. В другой поселок. К другой жизни. К новым людям.
