Тамара распахивает дверь настежь. Все кругом мокро. По двору пробегает серо-полосатая кошка, тоже мокрая, и прячется под мотороллер, стоящий у сарая. Тамаре почему-то становится жалко кошку; хочется пойти, взять беднягу на руки и приласкать. Но Тамара идет в дежурку и рассеянно думает: «Скажу ему все… Так дальше нельзя…» Но она знает, что ничего ему не скажет. Все будет так, как уже не раз было. Может, потому, что, вопреки ее отчаянному сопротивлению этим отношениям, с ним ей так легко и приятно быть вместе, что жизнь здесь, в этом рабочем поселке, оборачивается для нее какой-то необычной, просторно-светлой стороной. Еще на курсах медсестер и уже потом, работая, она представляла свою работу только так: белый халат, обязанности по уходу за больными, милосердие; но вот в больницу назначили нового врача, Вадима Станиславовича, и все стало иначе. Он убедил ее, что медсестра в поселке — это специалист, которому должны доверять люди. Никому нет дела, что ты не кончила мединститут, на тебе белый халат, — значит, ты обязана лечить людей. Это она узнала от него и поняла, что ей предстоит. Но это не испугало ее.
В дежурке, у столика, стоит Вадим Станиславович и перелистывает журнал дежурных медсестер.
— Тамара, тебя кто сегодня сменяет?
Он спрашивает это официально-требовательным тоном, не допускающим никаких поблажек. Тамара называет фамилию медсестры, которая заступает на дежурство после нее.
— Передай: всем строго ставить точное время обхода палат. Проверю.
— Хорошо. Передам.
Вадим Станиславович захлопывает журнал и просматривает температурный лист, лежащий на столике. Тамара, оправляя халат и белый колпак на пышной прическе, смотрит на волосы Вадима Станиславовича, на его свитер под распахнутым халатом, на белые полосы, как обручи стягивающие широкую грудь. Наконец он поднимает голову и взглядывает на Тамару. Она ощупывает карман халата и делает вид, будто что-то потеряла. Его взгляд всегда заставляет ее делать что-нибудь глупое. Он смущается чего-то, глядит в окно, потирая ладонью короткую шею, и замечает:
— Пора бы и перестать этому дождю.
Тамара подходит к столику, перекладывает журнал и говорит:
— Так хорошо было до обеда, и вот — пожалуйста… — И она тут же ловит себя на мысли, что уже говорила это старику Палашину.
Вадим Станиславович отрывается от окна и кивает на палату, где лежит Палашин.
— Как он?
— Да все так же, — отвечает Тамара.
Вадим Станиславович хмурит свой крутой лоб, как бы нехотя выходит в коридор и оттуда окликает каким-то робким голосом:
— Тамара, выйди на минуту.
У нее все внутри сжимается в комок от радостно-волнующего ожидания чего-то. «Что мне делать? Что делать?» — гудит и стучит у нее в голове, а сама она уже выходит в коридор. Вадим Станиславович в упор смотрит на нее и неожиданно спрашивает:
— А что, Тамара, Михаил все в гараже слесарит?
— Все там же, — говорит она, сдерживая вздох, и думает: «С чего бы это он о Мишке?»
— Как он? Не видел его давно.
— Все хандрит. Всех критикует… — усмехается Тамара и замечает, как мелко-мелко дрожат ее пальцы.
Вадим Станиславович вынимает из заднего кармана брюк пачку, достает папиросу и, постучав мундштуком о ноготь, сует папиросу в рот. Он думает о чем-то, перекидывая папироску языком из одного угла рта в другой, затем выхватывает ее изо рта, мнет в кулаке и запихивает в карман.
— От хандры я спасаюсь охотой, — говорит он таким тоном, словно думает вслух.
— И помогает? — улыбается Тамара, чувствуя, как пылают ее щеки румяно-бледноватым огнем.
— Не знаю, кому как, а мне помогает, — усмехнулся он.
И весь как бы преобразившись и забыв обо всем, он увлеченно рассказывает о последней охоте. Тамара представляет, как он, с ружьем на плече и в резиновых сапогах, идет на зорьке лесной тропой по берегу озера и как в тиши леса постукивают каблуки его сапог о торчащие, оголившиеся корни деревьев, что вперехлест перевили тропу; вот он наклоняется над лесным ручьем и пьет светлую воду и удивляется, что вода имеет привкус йода, удивляется, услышав, что ручей стеклянно бормочет, струясь под нависшими корнями; он видит белые стволы берез в синеватом тумане, вдыхает вместе с утренней свежестью прогорклый запах березовой коры, и весь этот мир кажется ему таким юным и свежим, каким он бывает только в детстве.
И Тамара, поддавшись его настроению, невольно испытывает зависть к его жизни и смутно припоминает, как они с Михаилом однажды шли через березовую рощу, чтобы накосить травы корове к полудню, и ей, Тамаре, помнится, было зябко, кусали комары, росистая трава хлестала по голым икрам; Михаил злился чего-то и молчал, а ей хотелось, чтобы он заговорил с ней, сказал что-нибудь ласковое. Но он все то утро был чем-то недоволен. Она догадывалась о причине этого, но молчала, чтобы не подливать масла в огонь…
