Ведьм как таковых фон Шпее не отрицал, но его смелая книга была направлена на защиту напрасно обвинённых.
„Может ли демон на шабаше показать невиновного?
Иезуита Йоханна Рейхарда сгубила любовная связь с девушкой, которую позже казнили за колдовство. Перед смертью девушка выказала знаки раскаяния и сказала, что пастор являлся её сообщником. Было это в 1625 году.
Дважды Рейхарда пытали, но он ни в чём не признался. Осудить его не смогли, но и оправдывать не стали. Священник просидел в тюрьме девятнадцать лет и умер в заключении (Riezler, 1896 стр. 172).
В той же Германии в 1622 году были осуждены две сестры-дворянки. Некий барон взял у них в долг деньги и не торопился отдавать их назад. Когда последние надежды исчезли, отчаявшиеся дамы наняли чародейку, чтобы она поспособствовала возвращению долга. На беду барон заболел, и у суда не возникло никаких сомнений, что дело тут в колдовстве. „Заказчиц“ казнили (Lea, 1939 стр. 847).
Французский кальвинист Ламбер Дано описывал в своей книге поразившие парижан процессы 1564 года. Массовые казни следовали почти ежедневно. Среди приговорённых были дворяне и дворянки, люди большой учёности и знаменитые господа, — а наравне с ними безвестные крестьяне и ремесленники (1958 стр. 545).
Оговор, будто на ведьминых плясках была замечена та или иная особа, оказался почти универсальным. Часто достаточно было произнести эту фразу, — и следовал приказ об аресте. К вюрцбургским процессам относится весьма характерный документ, проникнутый наивной верой в колдовство. Его автор не позволил себе ни на йоту усомниться в том, что твердили судьи:
„Шабаш проводился на Крейденберге возле Вюрцбурга в Вальпургиеву ночь, и там было трёхтысячное сборище. Священники крестили во имя дьявола, а родители посвящали Сатане своих ещё не рождённых детей, поэтому не удивительно, что малые дети могут вызывать гром и молнию. Этим, по-видимому, и объясняется, почему были сожжены 22 девочки семи, восьми, девяти и десяти лет. Жертвами становились не только люди из низших слоев, но все, включая канцлеров, бургомистров и сотрапезников епископа, а также священнослужителей и монахов. В одной известной семье были сожжены все, кроме восемнадцатилетней девушки. Она просила, чтобы её тоже казнили, но поскольку она была известна добрыми делами (паломничеством, росписью святых изображений и тому подобным), поскольку она была богата, то правитель, пожелал лишь заключить ее пожизненно. Она, однако, настаивала, пока её не осудили. Она страстно жаждала искупления, она украсила три алтаря в храме капуцинов, были отслужены мессы во спасение её души, но через 14 дней после её казни она предстала перед отцом Августином, настоятелем капуцинов, под монастырскими сводами и поведала, что безнадёжно проклята и мессы бесполезны, — и подтвердила это, оставив отпечаток своей ладони, выжженный на двери (1958 стр. 1 182)“.
Лично я, прочитав этот документ, очень живо представил себе, как монах, пока никто не видит, занимался выжиганием по дереву. Но вольно мне сейчас рассуждать о сфабрикованных доказательствах! Живи я в те времена — уж, конечно, не стал бы вслух сомневаться в том, что отцу Августину действительно явилась гостья из ада. Вступать в пререкания с устроителями ведовских процессов было себе дороже.
У непредвзятого человека, ознакомившегося с технологией следствия, сразу же возникает вопрос: а не пытался ли кто-нибудь бить фанатиков их собственным оружием?
В конце концов, что терять арестованной женщине?
Могла же она, специально для пыточного протокола, заявить, что видела на шабаше судью или палача.
Могла оклеветать их жён, матерей или сестёр. К чему реально привело бы такое заявление? Неужели такой оговор приняли бы во внимание?
