«Колдуньи обычно принимают весьма набожный вид и усердно выполняют все религиозные обряды. В Меце сожгли одну, которая первой приходила в собор и последней его покидала, непрестанно молились, и осеняла себя крестом, но всё же оказалась виновна в бесчисленных колдовских деяниях (Lea, 1939 стр. 606)».
Из Германии до нас дошло описание того, как заносчивые и недалёкие слуги князя заходили в храм, болтая и перекидываясь шутками. Увидев особенно благоговейно молящуюся женщину, они первым делом спрашивали, не известно ли о ней чего-либо подозрительного (Spee, 1939 стр. 140).
Поскольку считалось, что ведьмы во время причастия прячут облатку за пазуху; а потом оскверняют ее, народ стал бояться ходить в храмы. Там, где террор достигал особого размаха, священники трепетали не меньше прихожан. Их тоже могли обвинить в связях с нечистой силой. Некоторые прекращали ежедневные службы или служили мессу втайне, закрыв двери храма — лишь бы избежать сплетен о попустительстве колдовству (1958 стр. 121, 122)!
Уже не одни только инквизиторы страстно желали покончить с ведьмами. Два столетия судилищ не прошли даром. В XVII веке суровой кары за колдовство стала требовать люмпенизированная толпа, которую Фридрих фон Шпее в традициях своей эпохи называет «завистливая и подлая чернь». Подобно тому, как сейчас люди этого слоя пышут ненавистью ко всем, кто живёт более обеспеченно, так и тогда многие из низов готовы были пощипать верхи и администрацию. Был бы предлог. Фон Шпее пишет: «У народа уже вошло в привычку: если власти по первым, даже самым сомнительным слухам не принимают решительных мер, не прибегают к пыткам и казням на кострах, народ сразу начинает вопить — пусть судейские со своими жёнами и детьми остерегутся; они подкуплены богачами, все знатные семьи города предались магии, скоро можно будет просто пальцами показывать на ведьм (1958 стр. 148, 149)…»
Так совпали два потока: интересы алчного судейского корпуса и зависть простонародья. Теперь уже можно было вывешивать на церковных дверях ящики для доносов (1958 стр. 570) или организовывать форменные облавы. Охот на ведьм стала прибыльным делом. Это была, как выражались вольнодумцы, новая алхимия, при помощи которой добывалось золото и серебро из крови невинных (Lea, 1939 стр. 602). Именно жадность продиктовала документ, редкий по своему цинизму, — письмо Гейсса барону Оунхаузену. Это письмо очень часто упоминают в исторической литературе. В нём судья из Линдгейма назвал своими именами то, о чём его коллеги предпочитали помалкивать:
