Голова увернулась, прикрикнув:
– Цыц! На место!
Тело прыгнуло ещё раз, но снова промахнулось.
– Сидеть! – крикнула Голова, отлетая в сторону, а тулово, воздев руки к облакам, побежало за ней.
– Осторожнее! – кричала Голова. – Ногу сломишь! Постой!
Тело не унималось. Спотыкаясь и падая, оно бежало вслед за Летающей Головой.
Голова в конце концов даже развеселилась.
– Не догонишь! – кричала она. – Не поймаешь!
Чуть не плача, тело сделало рывок, каким-то отчаянным козлом подскочило в воздух, схватило Голову за уши и крепко нахлобучило на законное место.
Ох, туман, туман. Да что же это за туман в моей-то бедной голове? Какой уж тут гранит, какая Глыба Разума – мутный, полусонный и беспросветный туман. И в тумане этом не моя ли нанюханная оторвалась от земли голова? Прав капитан, прав, нанюхались мы болотных газов, дурманящих болотных трав. Но если я и нанюхался их, то не здесь, не в макарке, а очень-очень давно, в сороковых годах XX века.
Превратившись снова в единое целое, дед Аверя вернулся к костру. Он налил из ведра в миску остатки ухи и залпом выпил.
– Ну ладно, – сказал он, отдуваясь. – Луку хоть заработал на уху.
Дед немного побледнел, видно устал. Он сел, прислонившись спиною к сосне, прикрыл глаза.
Капитан-фотограф порылся в рюкзаке, достал пару головок чесноку, добавил к ним несколько перьев лаврового листа. Завернув всё это в тряпочку, протянул деду.
– А за сапоги прости, – сказал капитан. – У меня-то голова пока не летает. Куда я в болоте без сапог?
Дед молчал, прикрывши глаза.
– Ты что, обиделся, что ли? – спросил я. – Из-за сапог?
– Не в сапогах дело, – махнул рукою дед. – Так чего-то жалко стало. Летаешь, летаешь, а толку…
– Так ведь и мы, – сказал я, обняв деда за плечи, – плывём, плывём, а что толку?
– Да, – вздохнул дед, – горемыки мы.
И капитан-фотограф шумно вздохнул, неожиданно почувствовав себя горемыкой. Так мы сидели и вздыхали некоторое время, и особо тяжкие вздохи испускал, как ни странно, капитан. В конце концов это стало меня раздражать.
– Ты-то отчего горемыка? – спросил я.
– Сам не знаю, – ответил капитан. – Тяжело как-то…
– Вот и я не знаю, – сказал дед. – И голова у меня вроде бы летает, а на душе как-то тяжело.
– А чего твоя голова делает, когда летает? – спросил я. – Чего она делает в воздухе?
Дед хмыкнул:
– Какие же там дела-то могут быть? Никаких делов.
– Значит, только природой любуется?
Дед хихикнул, потупил глаза.
– За воробьями гоняется иногда, – смущённо улыбаясь, признался он.
Тут и капитан хихикнул, сообразив, что не такие уж мы горемыки, если наши шалые головы гоняются ещё за воробьями.
– Пора в путь, – строго сказал я. – Дальше, на Илистое озеро. Как, дед, доплывём мы по макарке?
– По макарке не доплыть. Я её всю заколами перегородил. Плыть надо по Кондратке. А Кондратка вон там, за полем. Лодку недолго перетащить.
Хлюпая по болоту, мы с капитаном добрались до закола, взгромоздили на плечи «Одуванчик», вынесли его к трём соснам. Пока мы собирались, дед Аверя сидел, прислонившись спиной к дереву, и подрёмывал.
– До свиданья, – сказал я деду. – Спасибо тебе.
– Не за что, – усмехнулся дед. – А вы знаете что? Оставайтесь у меня, а? Пойдём сейчас в деревню, я вас молочком отпою.
– Нам надо дальше плыть.
– Ну, воля ваша, – вздохнул дед. – А как лес проплывёте, сразу увидите деревню. Это и есть Коровиха. Там живёт мой кум – Кузя. У него и молочком отопьётесь.
– У кума-то Кузи ничего не летает? – осторожно спросил капитан.
– Куда там, – засмеялся дед Аверя. – У него хозяйство. Куры, овцы, корова. Куда ему летать.
Мы надели рюкзаки, подняли на плечи «Одуванчик». Нос лодки лёг на плечо капитана, на моё – корма. Неторопливо пошли мы через поле к недалёкому лесу. «Одуванчик» раскачивался в такт нашим шагам, скрипели его стрингера и шпангоуты.
– Поклон куму не забудьте! – крикнул вдогонку дед Аверя.
Кондратка и вправду оказалась сразу за полем. Пошире макарки, текла она, прижимаясь боком к старым дремучим ёлкам. А другой её берег тонул в луговых цветах. Синие и хрустальные стрекозы летали над Кондраткой.
Мы опустили лодку на воду, и, пока капитан укладывал вещи поудобнее, я оглянулся.
Недолго, кажется, шли мы через поле, а как уже далеко-далеко остались три сосны и маленькая фигурка под ними, взмахивающая на прощанье рукой.
Горемыки мы всё-таки, горемыки! Горемыки оттого, что расстаёмся друг с другом.
– Подожди минуту, – сказал я капитану и побежал через поле обратно.
Дед Аверя стоял под соснами, грустно опустив летающую свою голову. Мы обнялись на прощанье, и я отдал ему пачку хорошего индийского чаю, того, что называется «чёрный байховый».
И течение в Кондратке оказалось куда быстрей.
По макарке медленно влеклись мы, а тут подхватила лодку резвая волна, полетел «Одуванчик» весело и быстро. Капитан вовсе не брал вёсла, а я чуть загребал и притормаживал, опасаясь коряг и подводных камней.
Но не было в речке Кондратке коряг, вода здесь была синяя и молодая. В ней вспыхивали ослепительные диски – солнечные блики, голавлиные бока.
