Я подаю ему бандероль – мне её лётчик на хранение сдал, а Человек-то этот, Большой, и говорит:
«А ты кто такой?»
Так и так, отвечаю.
«Как? – Человек-то говорит. – Неужто ты и есть самый дед Аверя?»
А как же, отвечаю, я это он и есть.
«Золотой ты мой, – говорит Большой-то этот Человек. – Да ведь я твоё письмо знаешь где храню? На сердце».
И тут достаёт из сердечного кармана письмо, которое я ему прошлый год писал.
«Я, – говорит, – твоё письмо каждый день на ночь читаю и плачу».
– Ну и ну! – восхищался капитан, слушая деда. – Во ведь как бывает. Плачут Большие Люди.
Капитан хлопал себя по коленям, а меня по плечам, приглашая изумляться вместе с ним. Но я помалкивал, отвлекался от рассказа, помешивая уху. Дед Аверя заметил это.
– Ты на тракторе катался? – спросил он меня.
– Катался.
– А на самолёте?
– Катался.
– А на смеси самолёта с трактором катался?
– Нет.
– А я вот катался, – сказал дед Аверя и засмеялся радостно.
– Не понимаю, зачем вам смесь самолёта с трактором, – сказал я, – с такой головой, как у вас, в Москву и без смеси слетать недолго.
Дед Аверя обернулся и внимательно посмотрел мне прямо в глаза.
– С такой головой, как у меня, – сказал он, – можно генералом стать. Да я, вишь, пастух – генерал коровий.
– Ничего, – сказал я, – не огорчайтесь. Не у всякого генерала есть такая голова.
– Это верно, – сказал дед Аверя, улыбаясь.
– У генералов голова крепко к телу прикручена, – продолжал я, – не оторвёшь, а у вас сама летает где хочет.
– Голова у меня лёгкая, – смеялся дед Аверя. – Сижу, бывало, под сосной, а голова то в Москве, то в Харькове.
– Телу-то без головы небось скучно.
– Как то есть? – не понял дед. – Чего ему сделается, телу?
– Ну как же, – сказал я, – голова летает, а тело сидит.
– Да ведь и голова сидит, – сказал дед, наивно мигая болотными глазками. – Голова в мечтаниях летает, а на теле-то сидит пока крепко.
И он хихикнул, покачал обеими руками голову, подёргал и за волосья.
– Не открутишь, – сказал он.
– Ладно тебе, отец, – не выдержал я. – Я сам видел, как тело ваше сидело под сосной, а голова над болотом болталась.
– Ты что городишь? – сказал капитан. – Какая голова над болотом?
– Евонная, – ответил я, указавши на деда, и передёрнулся, потому что никогда в жизни не произносил этого дикого слова – «евонная».
– Евонная? – переспросил капитан и тоже передёрнулся, но только не от слова, а от его смысла.
Капитан поднял в воздух руку и постучал своим пальцем мне по лбу.
– Ты что, шутишь?
– Ты лучше деду постучи, – сказал я, отмахиваясь. – Глядишь, головка и слетит с места, как жаворонок.
– Да что ты, парень, – сказал дед обиженно. – Что ты на меня нападаешь? Чего я тебе сделал?
Дед явно прикидывался дурачком, делал вид, что не понимает, как это голова может жить без тела.
– Ладно, – сказал я, – плевать я хотел на вашу летающую голову. Летает она, и пускай летает.
– Что такое-то с тобой? – сказал капитан, поражённый моим внезапным сумасшествием. – Дедушка! Не слухайте его, он нанюхался болотных газов.
Высказавши эту неожиданную белиберду, капитан замолк. К слову «евонная» он умудрился пристегнуть «не слухайте» и совершенно надорвал общий язык, который до этого находил с дедом.
Капитан-фотограф и дед Аверя сидели друг напротив друга возле костра и глядели в воздух, в котором и висел надорванный их язык. Ясно было, что говорить на нём они уже не могут. Дед Аверя даже высунул свой язык, чтоб сказать что-то, капитан высунул из солидарности свой. Пару секунд болтали они в воздухе языками, но не могли поймать ни слова.
– Слухайте, слухайте, – сердито сказал я, – евонная не летает, а ваша где хочешь болтается. К тому же она из травы сплетена. Но меня всё это не интересует. Меня интересует только одно – уха. Как там уха, не готова ли? Жалко, что у нас одни окуни. Эх, сейчас бы лещовую головку! Ставлю лещовую голову против летающей!
– Вот это ты, парень, верно сказал, – с некоторым облегчением вздохнул дед, – лещовая головка сладкая.
– У леща в голове как у купца в сундуке, – вставил и капитан, которому пора было вернуться к разговорной жизни.
Капитан немного успокоился, достал из рюкзака насквозь прокопчённую варежку и снял с костра ведро ухи.
Из прибрежных кустов налетел комар, закружился в пару над ведром. Пар, пропитанный каплями окуня, вкусный пар, густой, как кучевые облака, обволок наши лбы, затуманил глаза, прочистил мысли. Я не знаю, о чём думал летающий лоб деда Авери, но чистый лоб капитана в пару разгладился и думал о лавровом листе.
«В жизни всё сложно, – размышлял я, – всё непонятно. Но пора же отведать ухи!»
Под корнями высоких сосен мы сидим вокруг ведра с горячей, дымящейся ухою. Мы не размахиваем ложками, не набрасываемся сразу на уху. Мы знаем, что она должна чуть поостыть. Мы внимаем её аромату.
Невозможно сказать – «мы нюхаем уху». Мы – дышим ухою.
Ложки у всех в руках, миски стоят на земле. Пора, кажется, начинать?
Я переглядываюсь с капитаном. Он делает бровями некоторый знак, который можно прочесть так: «Вечно ты торопишься. Дай ей поостыть».
