В землю, неподалёку от камня, капитан врыл топор – остриём вверх. Леска лежала на лезвии топора, и при сильном натяжении, по расчётам фотографа, топор должен был её разрезать.
…Приблизился вечер. Стемнело. С того берега, из болот, потянулся холодный туман.
Мы пили чай у костра и смотрели, как неподвижно лежит, не шевельнётся среди лесов Илистое озеро.
И снова к полуночи явился над озером туман. Он заволок поверхность воды, спрятал остров, укрыл подножие холма, только до вершины, где сидели мы с капитаном, не добрался.
Костёр угас, и мы разгребли уголья, постелили еловые ветки и легли на землю, нагретую костром. Жар земли охватил нас, и казалось, что мы лежим внутри горячего чёрного шара, заброшенного с Земли на другую планету.
– А мне кажется, мы у Папашки в брюхе, – шептал капитан.
С озера не слышалось ни шелеста, ни плеска. Тихо было в лесах и болотах, только очень далеко, у деревни Коровихи, скрипел однообразно дергач.
В жаркой темноте отяжелела голова, я приклонил её к плечу капитана, и капитан прикорнул, и мирно уснули мы на берегу Илистого озера рядом с многоглавым Папашкой.
Странные далёкие сны пришли ко мне. Мне приснилась скульптурная группа «Люди в шляпах», Орлов и граммофон, девушка Клара Курбе. Милым, добрым был мой сон и длился долго…
Пробудился я часа через три-четыре.
Тьма была непроглядная, а с озера слышалось негромкое бульканье, будто ручей потёк с холма. К бульканью добавились вздохи и шипенье.
– Пар спускает, – шепнул капитан, просыпаясь.
– Чего?
– Папашка пар спускает. Высунул хобот из воды и дышит. Слышишь?
Бульканье затихло, и теперь с озера не доносилось ни звука, и всё-таки я слышал что-то, а что – не понимал.
– Он на берег вышел, – шепнул капитан. – Сейчас на холм полезет.
Приподнявшись на локте, я вслушивался, и верно: чудилось – шаркают босые огромные ноги по мокрой траве. И мерещилось – оживает озеро, шевелится, дрожит, а холм поворачивается медленно, круче наклоняется к озеру, чтоб сбросить нас в воду.
– Сюда идёт, – тревожно шептал капитан. – Неужели сало не заметил? Сало-то белорусское, с чесноком!
Прижимаясь ко мне, капитан шептал о сале, цепляясь за него как за последнюю надежду. Всё страшно, всё зыбко, всё непонятно было в окружающей нас ночи, кроме куска сала, лежащего где-то на берегу.
«Какой чёрт занёс нас сюда? – думал я. – И чего мы хотим? Только глянуть, есть ли и вправду на земле Папашка? Но зачем это дурацкое сало на крючке? Вот схватит сейчас капитана да рявкнет: „Сало, подлец, на крючок насаживаешь! Хочешь поймать на кусок сала?“»
– Зря я с этим салом связался, – вздохнул потихоньку капитан. – Вопьётся крючок Папашке в губу – вот заорёт-то! Пойдёт крушить направо и налево!
– Тише, – шепнул я.
Теперь уж совсем неподалёку слышались шаги. Без гула земли, без топота – скользкие и летящие. По траве ли, по воздуху?
«Ауа, – послышалось, – а-а-у-у-а…»
«Папашка! Это Папашка! – думал я. – Неужто сожрёт и сало, и нас с капитаном?»
Когда мы плыли на озеро, я ещё не знал, ещё не понимал, есть ли и вправду на белом свете Папашка, и только сейчас, ночью, понял, что он – рядом. Что же он сделает сейчас – протянет ли из темноты руку, чтоб схватить нас, или ласково погладит по голове думающего о сале капитана? А может, просто глянет всевидящим оком и уйдёт, не сказавши слова?
Чёрные руки летали в темноте перед моим лицом – искали нас с капитаном.
«Ауа, а-а-у-у-а-а…»
Я совершенно затаил дыхание и боялся, что капитан откроет рот и брякнет что-то о сале. Но капитан дышал тихонько, как мотылёк.
Душная и мрачная Гора надвигалась на нас, вот-вот навалится на грудь и плечи. Я задохнулся, ещё бы минута – и, наверно бы, закричал, но Гора отодвинулась, скользнула за спину, с озера повеял ветерок. Ни шага, ни шелеста не было больше слышно. Пропал Папашка – то ли прошёл мимо нас, то ли пролетел над нами.
– Прошёл, – шепнул капитан. – Не заметил.
И ночь над нами внезапно зашевелилась. Подул ветер – ночь сдвинулась в сторону. За дальним берегом, за болотами объявилась в небе серенькая полоса. Она отделила небо от земли, отразилась в озере, и стал виден на воде маленький тёмный островок.
Близкий рассвет обрадовал нас. С надеждой смотрели мы, как расширяется его полоса, наливается розовым чайным тоном. Только остров на озере был чёрен и густ, как бархат. Не островом казался он сейчас, а спиною дракона, выставившего гребень из воды.
– Смотри-ка, – сказал капитан и схватил меня за руку. – Смотри на остров… Он… шевелится…
– Не болтай… – прошептал я.
– Шевелится, говорю! Плывёт по воде!
Я всматривался в чёрный гребень: нет, не плыл, не шевелился остров – это волны, поднятые ветром, колыхали его, притапливали и подымали.
Сбоку где-то зашелестели камыши… И вдруг раздался плеск, потом гулкий удар по воде – и мигнуло электричество на берегу.
– Вспышка сработала! – крикнул капитан, сорвался с места и побежал к берегу.
Я поспешил за ним.
В предутреннем свете мы увидели, что ни фотоаппарата, ни треноги, ни сала на крючке нигде нету. Только топор, врытый в землю, торчит остриём вверх.
Дрожь била капитана.
