А за рулём никого не было, и я уж подумал, что в этот день, полный неожиданностей, мотоцикл без водителя рванёт за Кожаным. Но тут на улице появился новый человек. В три прыжка подлетел он к капитану, шепнул ему что-то на ухо, и тот махнул рукой. Человек обернулся в нашу сторону. Это был Вася Куролесов.
– Эгей! Голубятники! – крикнул он. – Валяйте домой!
Он прыгнул в седло, и мотоцикл ринулся в погоню.
Внезапный отъезд Куролесова произвёл на нас сильное впечатление.
– Как же так? – шептал Крендель. – Только что лежал в смородине и вдруг…
Крендель напряжённо глядел под смородиновый куст, под которым даже трава не была примята. У травы был такой вид, будто по ней никогда не ступала нога человека. Кармановская милиция умела, оказывается, не оставлять следов.
Тем временем из переулка на площадь въехал крытый автофургон с маленькими окнами, закрытыми решёткой. Задняя дверь фургона открылась, из неё выпрыгнули два милиционера. Барабан, Цыпочка и Жёрнов, толкаясь плечами, забрались в фургон. Из-под мостика вышел и Сопеля. Он, кажется, не собирался никуда бежать и неторопливо поднялся по стальной лесенке в кузов. Зато возчик-молоковоз устроил бунт. Он никак не хотел садиться в машину, брыкался, цеплялся ногами за мостик.
– За что? – кричал он, изворачиваясь. – Меня-то за что? Я ведь ничего такого не сделал. Пусти! Мне надо бидоны сдавать!
– Проходи, проходи, – торопил Тараканов, подсаживая возчика в автомобиль. – Там разберёмся.
– Где это там? Ведь я же ничего такого не сделал! Мне надо за тару отчитаться!
С трудом удалось водворить его в машину. Старшина запер дверь на железный засов, и, объезжая кармановскую лужу, фургон двинулся к милиции. Возчик сразу же прилип к решётчатому окну. Неожиданно большими глазами глядел он на мир.
– Мне надо бидоны сдавать! – кричал он.
– Чего раскричался, – сказал Крендель, поднимаясь наконец из лопухов. – Отпустят его. Нас отпустили и его отпустят. Какой нервный, только попал в милицию – сразу орёт. Съедят его там, что ли? В милиции тоже надо держаться с достоинством.
– Ещё бы, – сказал я.
– Ты, вообще-то, неплохо держался, – снисходительно добавил Крендель и похлопал меня по спине.
В милиции я, может, и правда держался как надо, но сейчас чувствовал себя «подкидышем». Кожаный-то сбежал. А ведь это мы сказали капитану, кто играет в лото. Я-то особо не болтал, кроме «ещё бы», слова не сказал, но и в этом «ещё бы» был некоторый смысл. Капитан спросил: «И ты видел монахов?» – «Ещё бы», – ответил я.
– Да не волнуйся ты, – сказал Крендель. – Догонят они его. Они же на мотоцикле. Сейчас поедем домой. Только давай на капитанский мостик слазим. А то чепуха получается: были в Карманове, а на мостик не залезли.
И мы полезли наверх, на кармановский капитанский мостик.
Ступеньки заскрипели у нас под ногами, запели на разные лады.
Снизу, с земли, мостик не казался таким уж высоким, но, когда мы забрались на самый верх, встали на капитанское место, я понял, что никогда так высоко не поднимался.
Здесь, наверху, дул свежий ветер, мостик скрипел, как старый корабль, и лужа, лежащая внизу, добавляла морских впечатлений. Но я и не глядел на лужу, слишком мелка, незначительна была она и становилась всё меньше, зато шире разворачивался город Карманов, с его переулками, красными и серыми крышами, рынком, вокзалом, башнями бывшего монастыря.
А ведь Карманов был, оказывается, красивый город. Во всех садах его цвела черёмуха, по кривым переулкам ездили дети на велосипедах, на лавочках у ворот и калиток сидели старушки, лаяли собаки, серые козы бродили на пустырях. В лучах заходящего солнца Карманов казался тихим, спокойным городом, в котором хотелось жить.
Ветер задул сильней, и капитанский мостик поплыл, качаясь по волнам над городом Кармановом, который стал отчего-то уменьшаться, и всё шире открывался горизонт. Я увидел за городом озимые поля, речку Кармашку с вековыми ивами, склонившимися над водой, синие далёкие леса, а сразу за лесами близко, совсем близко показалась Москва, будто из-под земли выросла Останкинская башня и высотное здание у Красных ворот.
Оказывается, с кармановского мостика видно было очень далеко, и чем дольше стоял на нём человек, тем дальше, тем шире видел он. Скоро видели мы не только Москву, а совсем уж далёкие южные степи и горы, которые синели над ними. Ясно была видна двуглавая снежная вершина – Эльбрус.
– Смотри-ка, смотри! – закричал Крендель и больно схватил меня за локоть. – Сюда смотри, ближе, ближе.
Я перевёл взгляд с Эльбруса на чернозёмные степи, миновал Москву, вплотную приблизился к городу Карманову и вдруг ясно увидел внизу, под нами, сразу за городом, зелёное озимое поле, которое точно посередине разрезáла просёлочная дорога.
По дороге мчалась лошадь, запряжённая в телегу, а за нею мотоцикл с коляской.
Мотоцикл ревел.
Отсюда, с мостика, слышен был этот рёв, перекрывающий мирные кармановские звуки.
– Наддай! Наддай! – кричал из коляски капитан.
Вася наддавал. Выкручивал рукоятку газа, изо всех сил прижимался к баку с бензином.
