А что эти персидские друзья сделают, отрастят усы и поскачут на реактивных?… Знаешь, что имел в виду Иисус, крича на кресте: «Отец, Отец, для чего Ты меня оставил?»[20]…Он лишь цитировал Псалом Давида, как поэт, помнящий наизусть: Он не отрекся от царствия Своего, херня так верить, выкинь Щит Давида в мусорку вместе с Крестом Иисуса, ежели так считаешь, давай я это тебе докажу: Иисус просто цитировал первую строку Давидова Псалма 22, с которой знаком был еще с детства (не говоря уж о том, что зрелище римских солдат, бросающих жребий по его одеянье, напомнило ему строку в том же Псалме «об одежде моей бросают жребий»,[21] и вот это еще прибавь: «пронзили руки мои и ноги мои»[22]).
Он был просто как поэт, вспоминавший пророчество Давида.
Следовательно, в Иисуса я верю. Скажу тебе почему, если ты и так не знаешь: Иаков боролся со своим ангелом, потому что бросил вызов своему Ангелу-Хранителю. Это как водится.
Михаил стоит в моем углу, 7 футов ростом.
Смотри.
Вот мы пошли.
Блез Паскаль велит смотреть не на себя в поисках средства от несчастий, а на Бога, чье Провидение предначертано в Вечности; предначертание это было в том, что жизни наши – всего лишь жертвы, приводящие к чистоте в послесуществовании на Небесах в виде душ, лишенных этого насильственного, гнилого, плотского тела – О сладкие возлюбленные тела, столь оскорбляемые повсюду за миллион лет на этой странной планете.
Потому я думал о маленьком немецком мальчике-блондине, который жарит бекон на том подводном корабле, и вот, стоя в своем спасательном жилете, дрожа и потея, но все равно мило готовя завтрак команде и офицерам, слышит он, как швы и болты переборок корпуса субмарины скрипят и трещат, вскоре начинает просачиваться вода, бекон его – как пресловутые свиньи, которым Иисус вручил подорожные к Сатане, и они идут прыгать в озеро, – сейчас намокнет. Затем могучий близкий разрыв глубинной бомбы, и весь океан врывается к нему на камбуз и плещет вокруг и него, и плиты его, и его кроткого завтрака, а он, дитя в Маннерхайме, когда чисты были поутру сосульки на зимнем солнце, а из концертного зала по узким булыжным улочкам неслись звуки Хайдна, ах, вода уже ему по шею, и он все равно задыхается от мысли обо всем этом: вспоминая весь свой жизненный срок. Милый светловолосый германский Билли Бадд задыхается, захлебываясь водой в затонувшей капсуле. Глаза его дико вперяются в меня, что в спасательном жилете у черной кухонной плиты п/х «Дорчестер», это невыносимо.
С того момента я единственный настоящий Пацифист на всем белом свете.
Не вижу, не понимаю, не хочу. Почему два судна не могли просто встретиться в бухточке и обменяться любезностями и понарошку военнопленными?
Кто эти улыбчивые Сатаны, что наживают на этом все деньги? Будь они русскими, американцами, японцами, англичанами, французами или китайцами? Но не вусмерть ли прав был Толстой, сказав в своей заключительной книге, «Царство Божие внутри вас» (цитата из Иисуса[29]), что настанет такой день, когда песочные часы, отмеряющие войну, вдруг переполнятся? Либо такой день, вообще-то, когда водяной маятник, приняв больше воды в ведерко мира, вдруг склонится к миру? Это за единую секунду происходит.[30]
Кроме того, как покажу я впоследствии, немцам не следовало быть нашими «врагами». Говорю это и ставлю на кон свою жизнь.
Стало быть, старый Доблесть говорит: «Ладно, мальчик, доготавливай бекон, а у меня болтунья приспела, и пошли-ка уже кормить тыщу человек, что едут строить воздушную базу в Гренландии с грязнючими дорогами и деревянными хижинами, и в шерстяных клетчатых куртках, йяай, как из Лазарета Св. Иакова вышел, ни разу мне так глупо и тоскливо не бывало. Боже мой, для чего Ты оставил меня?»
