Мало того, еще мне нужно мыть котлы и сковородки, драить палубу, ложиться спать, пробуждаться в полдень вторым коком, негром с большим кинжалом, и тот мне говорит: «Вставай, ленивое отребье, ты на камбуз уже на пять минут опоздал».
«Со мной нельзя так разговаривать».
«А у меня ножик».
«А мне какое дело?»
«Я мастеру скажу, как ты на камбузе пререкаешься».
«Это у тебя первый случай, когда можно на ком-то отыграться, да?» – грю я. Ух как мы друг другу не нравились. Я пошел ко второму помощнику и попросился перевестись в палубную команду, но мне отказали. Я был в капкане стальной тюрьмы, плывшей по ледяным океанам полярного круга, и наконец-то рабом.
Дневник утверждает: «30 июля 1942 г.: Вечером с севера налетел хлесткий ветер и сдул туман… и до чего ж холодный, ледяной это был ветер. Мы теперь по-настоящему приближаемся к северу. Восьмой день как вышли из Бостона и должны пройти три четверти пути между северным Ньюфаундлендом и южной Гренландией» – пока не на полярном круге, но несколько дней спустя – «уже. Ветер этот был странный ветер; летел с далекого белого севера и нес с собой посланье о нагом опустошенье, что бормотало: „Человек не должен ко мне стремиться, ибо я безжалостен и безразличен, как море, и не стану ему другом и теплым светом. Я – север и существую лишь для самого себя“. Но с левого борта у нас сигнальный огонь нашего нового судна сопровождения (военные корабли ушли, их сменили два тяжеловооруженных траулера) светил по унылым серым водам другим посланьем… и то было посланье тепла, любви и привета, послание Человека… То был прекрасный золотой огонек, и он мигал символами Человечьего языка. И мысль о языке, тут, в объятьях безъязыкого моря… то был тоже теплый золотой факт».
И: «Тюремный корабль! Я ору себе по утрам, направляясь к своим кастрюлям и сковородкам. О, где же Князь Крита Саббас и его знакомый клич: „Поутру, братие, сочувствие!“…милях в 1800 за кормой… но лишь в 2 футах за душой.
Но этим утром я сонно вышел на палубу вдохнуть воздуху на баке и оказался в зачарованном гренландском фьорде. Меня на миг буквально ошеломило, затем я впал в мальчишеское изумление». – Немудрено. – «Эскимосы на каяках проплывали мимо, щерясь своими странными щербатыми улыбками. И О, как же мне на память пришла та строка из Вулфа в славном свершенье и правде: „Утро и новые земли…“[31] Ибо тут у нас тяжкоглазое, обалделое утро, свежее, и чистое, и странное… а вот она, новая земля… одинокая, пустынная Гренландия. Мы миновали эскимосское селение, которое, должно быть, то, что на карте – возле мыса Прощай, Юлианехоб. Американские моряки швыряли эскимосам апельсины, пытаясь в них попасть, хрипло хохотали – но маленькие монголы только улыбались в своих идиотских нежных приветствиях. Мои сограждане позорили меня бесконечно, поскольку я знаю, что эскимосы эти – великий и отважный индейский народ, у них есть свои боги и своя мифология, и они знают все тайны этой причудливой земли, и у них есть нравственное чувство и честь, что намного превосходят наши. Фьорд защищен» – «фьорд» означает глубокий водяной канал меж утесами – «по каждому берегу громаднейшими бурыми обрывами, покрытыми чем-то вроде тяжелого мха, или травы, или вереска, не разберу чего. Вероятно, поэтому Северяне назвали эту землю ЗЕЛЕНОЙ. И утесы эти совершенно зачарованы… как утесы из грез ребенка, того места, где покоится душа музыки Вагнера… массивные, как крепость, и крутые; расщелины значительно сношены ложами потоков тающего льда; вздымаются в отвесной неимоверной красоте от зеленых вод фьорда к бледно-голубому небу…»
И так далее. Не хочу утомлять читателя всей этой байдой про Гренландию.
Довольно лишь сказать, что мы прошли дальше на север, и вступили во фьорд лишь милях в 100 по широте к северу от северного кончика Исландии, и вошли в него, и прибыли на воздушную базу. Рабочие высадились и принялись за работу, из боковых лацпортов грузового трюма выволокли бульдозеры, люди сошли на берег с пилами, гвоздями, молотками, строевым лесом, электропроводкой, генераторами, виски, лавровишневой водой, гандонами, полными надежд, и давай сколачивать исполинское летное поле с исполинскими казармами на всех. Сторожевые катера Береговой охраны, числом два, что в ночную пору к нам присоединились, позвали нас на борт смотреть кино. Я имею в виду моряков с п/х «Дорчестер». Мы зашли к ним на борт, и сели на палубе, и посмотрели, как Стэнли встречается с Ливингстоном посреди Африки, не чего-нибудь. Помню, в этой картине моим сестре и матери всегда нравились ямочки у Ричарда Грина.
