Затем мы с моряком по фамилии Дьюк сошли на берег под предлогом того, что нам хочется поесть в столовой для строительной бригады, что мы и сделали, но вот потом отвалили и полезли на ближайшую высокую скалистую гору. Нам все удалось. Полностью его звали Уэйн Дьюк. Изнуренный такой юноша, которого торпедировали у мыса Хэттарас, и следы шрапнели от взрыва он носил у себя на шее. Парень приятный, однако лихорадочная отметина трагедии до сих пор сквозила у него в глазах, и сомневаюсь, чтобы он когда-нибудь забыл про те трое суток, что провел на спасательном плоту и того мужика с кровавыми культями у плеч, который спрыгнул с плота в приступе мучений и покончил с собой в Каролинском море… И вот однажды в полночь, на заре, я стоял на безмолвной палубе, и глазел, и думал: «Что за дикая ядреная страна». Меж двумя боками круч вздымалась мерзлая заря, слои нежного цвета совершенно параллельными линиями тянулись от скалы к нависающей скале, и тут я услышал, как внизу, с ледяного поля поют белооблаченные дамы Гренландии, как будто из Берлиоза, или Сибелиуса, или даже Шостаковича… Призрачные неотступные ведьмы, ни единой женщины на 1000 миль окрест, вот мы с Дьюком и сказали, пошли залезем на эту сукинсынскую сопку. На том пари я спал до двух. Когда проснулся, парни поставили меня в известность, что я могу сойти на берег на баркасе, который туда-обратно каждые полчаса. Нас около сорока набилось в такую же лодку, какой десантники пользуются, делает пятнадцать узлов. Пока мы рассекали волны к берегу, армейский артрасчет начал свои учебные стрельбы из двухдюймовок в двух башнях, что перед мостиком на палубе стояли. Мы слышали
Мы с Дьюком направились в другую сторону от остальных парней, которые двинулись к поселку эскимосов, и совсем вскоре уже сцепились языками о скалолазании, дескать, это непосредственнее, чем пытаться уложить какое-нибудь вымазанное ворванью чудище, вот мы и решили пойти, насмерть серьезные, пик приятной высоты, покрытый недавними свидетельствами оползней земли и снега, валунами, скалами, вот мы и полезли вверх. Блуждая среди камней, упорно шаг за шагом, потом отдыхали на покурку, а потом склон резко пошел ввысь, нам пришлось и руки в ход пускать. Скалолазание для меня в тот день было трудным подвигом, потому что ноги еще мористы, О Гэри Снайдер.
Иначе сказать, пришлось бы мне стоять на ровной земле в том состоянии, я бы все равно покачивался, будто на палубе в море. Но мы продвигались. Фьорд прямо под нами начал уменьшаться в размерах. Два судна, «Дорч» и сухогруз «Алкоа», выглядели игрушечными корабликами. Мы карабкались дальше, в крайнем физическом страданье, но вскоре достигли карниза, на котором покоились громаднейшие валуны в крайне шатких положеньях. Их мы с готовностью толканули и смотрели, как они падают 1000 футов, и катятся, и громыхают еще 1000. Затем пошли выше, несколько раз останавливаясь попить из какого-то девственного ручейка, а затем надо вспомнить, что мы с Дьюком меж тем были первые белые люди, что вскарабкались на эту гору. Именно поэтому она называется горой Дьюка – Дулуоза (гора Форда – Керуака). «Дорчестер» и «Лоцман Алкоа» были первыми судами, что бросили якорь в этом фьорде, разве что какие-нибудь исследовательские суда заходили от Эрика Рыжего до капитана Кнутсена. Если б им взбрело в голову лазать по горам, они б выбрали ту, что повыше горы Дьюка-Дулуоза, а та высотой почти 4000 футов. В общем, она наша, потому что мы ее покорили, а не попытались через полчаса цеплянья и болтанья на выступах, быть может, 3000 футов отвесного обрыва внизу, взобраться на последний маленький «кремневый краешек» горы. Он был слишком узок и тонок, как шумерская башня. У нас не было никакого снаряжения, кроме пламени приключенья у Уэйна Дьюка в груди.
