Суета Дулуоза полностью

«Особенно, – говорит он, – в девять часов вечера, за час до отхода, он жалуется, что в Гавани Нью-Йорка слишком жарко, вылезает на палубу полуюта и ныряет с нее, сколько там футов? Прямо в портовые воды, впотьмах? Почем ему знать, что там большой доски нет или еще что не плавает, лучше всего – с гвоздями, чтоб в башке побольше дырок стало? А потом по вант-трапу забирается весь мокрый так, что течет, и рассчитывает, что вахта решит, будто он обычный хрен с горы, который просто спрыгнул поплавать и остудиться… откуда им знать, что ты не германский шпион, бестолочь?»

«Жарко ж было».

«Я тебе покажу жарко. И мало того, – жалуется он потом, – этот парень никогда никому ничего не говорит, а просто лежит на шконке своей, читает, ты прикинь, ЧИТАЕТ… Но пацан же мог напороться на что-то в этой воде, впотьмах-то, а палуба там у нас очень высокая».

«Мы так в Новой Шотландии делали с „Дорчестера“ днем».

«Ну да, когда видно, что вода внизу чистая».

Мало того, судно везет 500-фунтовые бомбы во всех своих трюмах, под динамитным флагом, красным, идет в Ливерпул.

Поднять динамитный флаг – это предупреждение всем, включая буксиры, чтоб не сильно в нас тыкались. Если нас подобьет торпедой, мы все взлетим на воздух гигантской массой шрапнели, людей, кастрюль, боцманов, книжек, коек, всех дел. Сегодня не могу уже представить, как мне, к черту, так хорошо удавалось спать.

Но вот пожалста, через семь часов после того, как я матерился и потел в человеческой подземке в июньской жаре Манхэттена, ах, ух ты, холодные ветра, снова Атлантика, ночь, звезды, я оборачиваюсь и смотрю на мостик за спиной: маленький синий тусклый огонек показывает, где рулевой матрос держит штурвал, поглядывая на компас, где первый помощник или капитан стоит и думает или смотрит в бинокль во тьму, по оба борта от нас видны другие суда, пыхтят дымом, это большой конвой А-Номер-Один.

Ребятки на галерее расхаживают и рассусоливают о легендарном германском линкоре, который, если найдет нас, может остановиться в миллионе ярдов и просто колошматить по нам дальнобойными снарядами, а мы их даже достать не сможем нашими защитными крейсерскими пушками (крейсера там видно, кренятся и качаются, кусают и вгрызаются в волны). Утро – и новые моря.

Вахта с-четырех-до-восьми – лучшая на любом судне. Дневные работы по палубе заканчиваются в половине пятого. Обычно в половине восьмого утра я на баковой вахте, просто стою на переднем кончике судна (баке) и смотрю на воду и горизонт, нет ли где признаков мин, или следов перископов, или чего-нибудь подозрительного. Что за горизонт! Море – мой брат… Люди, никогда не выходившие в море, не знают, что когда ты там над реальными глубинами, вода – чисто синяя, ни одной зеленой крапины нигде, глубоко синяя, в зыбкие дни – с белой пеной, цветов Девы Марии. Может, не удивительно, что португальские и средиземноморские рыбаки молятся Марии и по ночам зовут ее Звездой Морской, иначе Stella Maris. Мог бы Роджер Марис выбить круговую пробежку по морю? Какая же лапочка был Иуда, когда сказал, что свирепые морские волны «пенятся срамотами своими», а? (Иуда 13.) Вообще-то, нет, учитывая Природу и ее рождания и умирания. Какая там связь между человеческой срамотой и всем этим великолепным ФУ-У вечно кудахчущего старика вроде этого брата, моего моря, хоть черви и отжираются, а прыщи пугливые и победят? Кто сунул затычку в придонную палубу ЭТОЙ лоханки? Что за круглый зоб разъединенных чешуек, эдакая славянская равнина вместе с тем вся в восстаньях белой пены, кое-кто из них поистине Чингисханы завивающих бед по носу с левого борта… Кто, кроме вахтенного впередсмотрящего, стоящего там, часами не глядя на работе ни на что, кроме моря, может тебе это сказать, а еще лучше (как иногда) марсовым на вахте в вороньем гнезде, кто может засечь всякое на воде за много миль вдали? Ветер иногда создает волнистую зыбь, выпускающую гору пушисто-волокнистых брызг и дающую им раствориться снова в бесферменном пыхтенье вод. Маленькие восстанья, большие восстанья, фу, море – как костер из поленьев, смотреть на него вечно завораживает, всегда оно по сути своей зануда, как сейчас, должно быть, я сам, неизменно урок некоего тупого вселенского свойства, мудрости и прочего такого, «сгорающего» и «вечноизменчивого» конского навоза всего этого, моря и прочего, от него хочется спуститься в столовую экипажа и выпить три чашки кофе или трех полисменов, раз, и попрощаться с бесцельной вселенной, коя в конечном счете единственный брат, что есть у нас, безмятежный либо иной, лицо его нахмурится или утишит. Что я могу сделать со всеми этими блуждающими строками пены? Быть потомком корнских моретворов и бретонцем после этого не означает ничего перед лицом всего этого урожая соли и обнаженья срани повсюду, как цветочки, Господи, Волкопесье Море.

У побережья Фёрт-оф-Клайда дурковатая померанцевая пачка всего вот этого. Но удивительное дело, Ирландское море И ВПРЯМЬ зеленое.