Делегат НМС на собрании, с одобрения членов, также обвинил старшего помощника за тот инцидент с вычерпыванием спасательных шлюпок. Я не очень помню сейчас, где я был на тех собраниях, либо сзади кофе делал в большом титане на пятьдесят чашек, либо спал, либо читал, или стоял баковую вахту и грезил, но все в итоге уладилось.
Я все это поминаю, чтоб только искупить себя от проклятья обвинений в том, что я сачковал, пока США работали для фронта.
На слабость дисциплины на Торговом Флоте, что я сейчас случайно вспомнил, постоянно жаловался старпом, когда орал на всех, и вот из-за нее-то я все это и полюбил, и принял, и с нею – опасность. Иногда я думал: «Ох ты ж, как бы Па это понравилось, на этом вот судне, со мной, может, он мог бы судомоем устроиться, не-а, у него бы ноги не выдержали, ну, экономом тогда, с пишущей машинкой… но те волны, те шторма, эти ребята». Все романтично, когда тебе двадцать один в 1943-м.
Война сводила людей вместе, что б ни говорил обо всем остальном.
Тридцатиоднолетний капитан постоянно смотрел в бинокль, заставляя флотских парней сигналить остальному конвою своими мигалками, пил кофе, старался хоть немного поспать. Выглядел он как встревоженный начальник Джонни Карсон за столом, но был настоящим капитаном. На первого помощника он внимания не обращал. Не пил, как остальные капитаны, каких я знавал; казалось, его беспокоит, я думаю, его семья. В капитане твоего судна всегда есть что-то таинственное, в «Старике», как его называют, как будто он и не человек вовсе, как это все знают, и, конечно, я не мог оправиться от тех первых двадцати дней плавания «Пекода» в «Моби-Дике», когда никому не довелось даже видеть Ахава, а все только слышали, как он стучит своей культяпкой вверх-вниз, туп, туп, в капитанской каюте, пока размышляет про кита, про того проклятого белого кита, проклятый белый кит, чьи глаза я вижу прямо сейчас в Небесах (один глядит сюдой, другой – тудой, если ты понимаешь, о чем я).
Но теперь, когда мне сорок пять и я сам в нескончаемой ярости, я могу понять этого первого помощника и посочувствовать ему наконец-то, и я знаю, куда лосось прыгает вверх по той реке горького времени и боли, женушка…
И гля! однажды утром солнце взошло истцом обвинительным туманам Фёрт-оф-Клайда, и суда вышли на яркий участок моря, где слева видны утесы Шотландии, справа плоские зеленые луга самой Ирландии с крытыми соломой хижинами и коровами. Вообрази домик под соломенной крышей у самого моря! Ферма у моря! Я стоял там и плакал, из глаз моих изливались слезы, я говорил себе: «Ирландия? Возможно ль? Страна Джеймза Джойса?» Но к тому же исстари я вспоминал, что́ мой отец и дядья всегда мне рассказывали – что мы потомки Корнских Кельтов, которые прибыли в Корнуолл из Ирландии в стародавние дни задолго до Иисуса и календаря, от которого Его считают, а Керуах («Дулуоз»), говорили они, это древнее гэльское имя. Клич всегда был «Корнуолл, Корнуолл, из Ирландии, а затем Бретани». Никакого тут секрета, все эти места более-менее мылись Ирландским морем, включая Уэльс и Шотландию вон по левому борту с ее лэрдскими утесами. Но боцман уже сипит мне:
«Давай, Дуй-в-Ус, ты чего, Ирландии не видал никогда, займись-ка перлинями, тупилка!» («Херваком» они меня на самом деле звали.)
По-прежнему со слезами на глазах я работал себе дальше, но может ли мне кто-нибудь сказать почему? От одного зрелища домиков под соломенными крышами на зеленых лугах у мягко разбивающихся волн и коров, что дарят свои длинные тени раннеутреннему солнцу, и от ветра у меня за спиной, наверное…
Затем мы проплыли в Ирландское море, встали на якорь у Белфаста, подождали там несколько британских судов сопровождения и пересекли Ирландское море тем же днем и ночью прямо в Ливерпул. 1943-й. В тот год там родились «Битлз», ха ха ха.
И тем же годом какой-то маленький бродяга в котелке внял моему совету и зажил с целыми ногами. Пока мы подымались по реке Мёрзи, сплошь бурой грязи, и сворачивали к старому деревянному пирсу, какой-то малыш Великобритании махал мне газетой и орал, ярдах в 100 впереди, пока мы неуклонно двигались прямо на него. Рядом с ним стоял велосипед. Наконец я убедился, что он орет что-то про «Янк! Эй, Янк! В Салерно великая победа Союзников! Ты знал?»
«Не знаю, мистер Английский, но сойдите, пожалуйста, с этого пирса – судя по всему, мы сейчас его протараним…» Но он меня не слышал из-за ветра, и прибоя, и шума кранов и лебедок, которыми разгружали другие суда поблизости в Мёрзисайдских доках.
«Янк! Янк!»
«Но, чвак, – сдается мне, капитан наконец-то напился впервые, а то и старпом тоже, шнапсом, – но прошу тя, развернись и беги как можно быстрее, это судно не тронет причал впритирку, оно его протаранит! Весь мостик пьяный!»
«Эй? Эй, чего? Салерно!»
