В эту ночь котлы и генераторы должны были принять промышленную нагрузку. От Белозерова ничего больше не зависело, но он не поехал домой, чтобы быть свидетелем того, ради чего в последние месяцы не знал ни минуты покоя.
Он плохо себя чувствовал, наверное, оттого, что переволновался на собрании, а может быть, сказывалась усталость этих месяцев. К тому же в цехах было жарко и душно, особенно в котельном; трубопроводы парили, а вентиляция почему-то еще не работала. По спине Белозерова текли струйки горячего пота. От острого приторного запаха сохнущего изоляционного клея подташнивало.
Он стоял у щита четвертого котла, наблюдая за энергетиками и наладчиками, которые с потными, разгоряченными лицами метались между задвижками и приборами. Потом наступил момент, когда люди перестали бегать; и в этот момент Белозеров услышал нарастающий гул, будто приближался издали, грохоча реактивными двигателями, могучий воздушный лайнер.
К Белозерову приблизился молоденький котельный машинист — он стоял у того же щита, наблюдая за приборами, — и что-то сказал. Белозеров его не услышал и недоуменно пожал плечами. Тогда юноша поднялся на цыпочках и прокричал в ухо Белозерову:
— Вы идите к главному щиту! Все туда ушли! К главному щиту идите, слышите?
Белозеров пошел к лифту и поднялся в зал щита управления. У стены, рядом с входом стояла большая группа людей; впереди, отделившись от них, словно командир, — Замковой. Он приветственно кивнул Белозерову и, повернувшись своим шаровидным корпусом, стал смотреть на приборы на щите, протянувшемся через весь огромный зал. Туда же были устремлены глаза всех других людей, и Белозеров, пристроившись к ним сбоку, тоже настроился следить за приборами. Но он почти ничего не видел. От обилия света, от блеска выкрашенных в масляную краску стен, от сияния стекол и оправ приборов у него заболели глаза, и все перед ними поплыло. «Как они могут смотреть? Неужели они не понимают, что здесь можно ослепнуть?» — подумал Белозеров о стоящих рядом с ним людях с прежним удивлением. Но затем его глаза привыкли к свету, и приборы словно вынырнули из белого сияющего тумана. Он увидел тонкие нервные стрелки на приборах; они то застывали на секунду на месте, то, вздрогнув, начинали двигаться вправо или влево. Затем все одновременно остановились, прошла секунда, вторая, третья, а они не шевелились. Замковой отвернулся от щита к людям и начал пожимать им руки. Он и Белозерову крепко пожал руку и что-то сказал, но Белозеров не понял что — слова доносились до него как через слой ваты. Потом к нему подошел незнакомый молодой человек с небольшими впадинками на щеках.
— Вы — Белозеров? — опросил он. — Я много о вас слышал.
Белозеров молча смотрел на него.
— Я дежурный инженер, а раньше работал на энергопоезде. Ко мне как-то приходил ваш бригадир, ему нужна была энергия для колерной. Очень симпатичный парень!
Белозеров покивал, показывая, что разделяет и разговорчивое настроение инженера, и его оценку Эдика, хотя не понимал, зачем тот все это говорит. Ему хотелось отойти в сторону и лечь на пол, такая слабость была во всем теле.
Инженер направился к щиту, а Белозеров вспомнил, что в кабинете начальника электростанции — уже переставшем быть кабинетом начальника Спецстроя — на днях поставили диван, и спустился вниз. Дверь была заперта, но у Белозерова был ключ, потому что, приезжая из города, он по-прежнему оставлял плащ в этом кабинете. Он вошел, включил свет, снял пиджак, лег на диван и словно провалился.
Проснулся Белозеров от сильного озноба, посмотрел на часы. Была половина одиннадцатого. Зубы выбивали дробь, и все тело сотрясалось. Он встал и начал делать руками резкие движения, чтобы согреться. Припомнил ночь и усмехнулся: «Вот до чего доработался, на ногах уже не мог стоять!» Озноб все не проходил, и Белозеров спустился в котельный цех в надежде согреться. Но в цехе на полную мощность были включены вентиляторы, и между котлами гулял ветер. Стоявшие на вахте машинисты смотрели на Белозерова с удивлением. Он почувствовал себя лишним и вышел из здания ТЭЦ.
Накрапывал мелкий реденький дождь. Белозеров застегнул до самого верха пуговицы плаща и направился в сторону проходной. «Наверное, в кабинете было очень холодно, так я промерз! — думал он. — Чего доброго, заболел. Хотя теперь, если я заболею, то уже не страшно, ТЭЦ-то работает!.. А может, уехать домой? — спросил он себя и тут же отказался от этого намерения: — Нет, нельзя, скоро митинг».
Белозеров вышел на площадь. Она уже была заполнена народом. Белозеров двинулся в обход: Чернаков предупредил, что его место на трибуне. Белозеров подошел к трибуне, на ней уже находились люди. Он рассмотрел Рудалева, Рашова; крайняя стояла Надя. Она улыбнулась Белозерову. По площади уже перекатывался усиленный микрофонный голос Чернакова, объявляющего митинг открытым.
