Белозерова перехватил молодой незнакомый журналист из городской газеты. Насморочно пошмыгивая горбатым носом, он долго и нудно выспрашивал фамилии рабочих и кто на сколько процентов выполнял нормы выработки. На трибуну Белозеров поднялся, когда Замковой заканчивал речь.
— ...И вот этот день нас-ступил, электростанция д-дает ток! Спасибо! Спас-сибо, товарищи строители!
Не в силах удержать переполнявший его восторг, Замковой схватил в объятия стоявшего рядом Чернакова, отпустил, раскинул руки, готовясь обхватить Шанина, но, наткнувшись на его насмешливый взгляд, сделал шаг к Белозерову, обнял его и звонко чмокнул в пуговицу плаща.
Белозеров стоял позади Шанина: через его голову он видел всю площадь. Людей пришло много — не меньше, чем Первого мая или в День строителя, и над толпой краснели лозунги: «Привет строителям ТЭЦ-два!», «Введем комбинат в строй досрочно!» Белозеров подумал: «А срок-то Илья Петрович не указал. Побаивается, видимо, как бы снова не сорвалось!..»
Замкового сменил у микрофона Шанин, а потом выступила Надя. И хотя Надино выступление было главным, ради чего Белозеров пришел на митинг, он его почти не слышал. Тело сотрясалось в ознобе, из груди рвался кашель, и Белозеров изо всех сил сдерживался, чтобы не нарушить тишину трибуны, не привлечь к себе внимания. Потом он понял, что ничего не сможет сделать, отступил на два шага от Шанина и разразился в кашле. Человек, рядом с которым он теперь стоял, обернулся. Это был Рашов.
Он покачал головой и приложил фаланги пальцев к шее Белозерова.
— Я так и подумал, — пробормотал он и добавил громче: — Вам надо немедленно в постель, у вас температура не меньше тридцати восьми...
Договорить ему не дал Чернаков.
— Валерий Изосимович, даю вам слово, — предупредил он, трогая Рашова за рукав. — Прошу приготовиться.
— Никуда не уходите, поедете со мной, — сказал Рашов Белозерову. — Я отвезу вас в город, в больницу.
Он сделал шаг вперед, и его место заняла Надя.
— Ну, как я? — спросила она у Белозерова; ее смуглое лицо горело румянцем.
Белозеров кивнул: все, дескать, нормально, Надя тут же отвернулась к площади и стала смотреть в толпу. Белозеров проследил за ее взглядом и увидел Рамишвили. Он делал Наде знаки руками, видимо, выражал восхищение ее выступлением.
Белозеров еле стоял на ногах, так ему было плохо. Наконец Рашов закончил речь.
— Еще одну минуту, — сказал он Белозерову и подошел к Рудалеву.
Поговорив с ним, он вернулся к Шанину:
— Мы с Ильей Петровичем завезем Белозерова в больницу, а потом уже — на аэродром.
«Волга» Рашова стояла за углом ограждения Дворца культуры. Подойдя к ней, Рашов открыл заднюю дверцу для Белозерова. Белозеров сел и отодвинулся подальше, оставляя место для Чернакова. Когда машина тронулась, он запрокинул голову на мягкий верхний бортик сиденья и впал в забытье.
Очнулся он от того, что машину тряхнуло; она свернула с бетонки на лесную грунтовую дорогу. Рашов и Чернаков о чем-то говорили, но их голоса доносились до Белозерова с провалами.
— ...Бабанов обратил внимание: ни одного срыва, — гудел Рашов. — Теперь ТЭЦ-два. Что это — случайность? Вам эта мысль не приходила в голову, Илья Петрович? Когда вы узнали о методе Белозерова?
— Если не ошибаюсь, мне говорил о сетевом планировании сам Белозеров, — неуверенно сказал Чернаков. — Но я, помнится, готовился к докладу на партсобрании, и заняться этим делом было некогда. Я посоветовал пойти к Шанину, — сказал он тверже. — Да, именно к нему.
— Ай-яй-яй, Илья Петрович, дорогой мой человек! — с горечью, растягивая каждое слово, проговорил Рашов. — Какой просчет! Какое недомыслие, простите! К вам пришел начальник участка, член парткома, и вы его отправляете к управляющему, будто он сам не знает туда дороги! И даже не поинтересовались, что же дальше?!
Чернаков нахмурился.
— ...Не сердитесь, Илья Петрович, я не хочу вас обидеть... — продолжал Рашов. — Может быть, вам и не понравится то, что я скажу, но уж не обессудьте. Вот мы с вами пережили важные события. Взяли обязательства — и провалили их. Сняли Волынкина — и восстановили его. Бумстрой слушали на бюро обкома — и кто-то наказан. Прошло партийное собрание в тресте — и приняты серьезные решения. В масштабах коллектива стройки — события исключительные, я бы сказал исторические! Но вот что странно. На собрании вы не дали
Рашов замолчал, и было непонятно, то ли он ждет ответа Чернакова на свой резкий сердитый вопрос, то ли дает время Чернакову, чтобы тот осмыслил упрек.
— Партийный руководитель не может быть наблюдателем, — заговорил он снова. — Профессия руководителя — жестокая профессия, Илья Петрович. И по отношению к людям, и по отношению к себе. Приятно говорить людям приятное, черт возьми! А мы обязаны говорить и горькие, неприятные слова, причем, наверное, чаще неприятные. А вы, мне кажется, боитесь, Илья Петрович.
— Ну, это уж вы слишком! — с обидой возразил Чернаков.
