— Дай бог, — пробасил Рашов. — Буду рад, если ошибаюсь... — Он снова помолчал. — Парторганизация, партком — это моральный судья всего происходящего в коллективе, а секретарь — рупор комитета, выразитель коллективного мнения. Когда к вам пришел Белозеров со своими идеями, вы обязаны были в них вникнуть — раз. Оценить реальность их осуществления и практическую ценность — два. Вынести на обсуждение парткома — три. Выслушать возражения управляющего — четыре. Вникнуть в эти возражения, взвесить, кто прав и что лучше: поддержать или отвергнуть? — пять. Вы «за», а управляющий не согласен? Решайте большинством, на то и партком. Большинство на его стороне? Не страшно, со временем тех, кто ошибается, жизнь поправит, а ваш авторитет возрастет. Но ведь вы ничего, совершенно ничего не сделали, вы даже
Голоса отдалились и словно бы слились, затем Белозеров почувствовал на своем лбу чью-то ладонь и услышал голос Чернакова:
— Совсем плох. Пышет, как от печи.
— Сейчас из лесу выберемся, а там пять минут до больницы, — отозвался Рашов и спросил: — Что ты скажешь мне, Илья Петрович? Всю дорогу я говорил, а хотелось бы и тебя послушать!
Обращением на «ты» он как бы подчеркивал неофициальность разговора. Но Чернаков ответил с горячностью.
— Да что говорить-то? Принимаю, Валерий Изосимович. Дело не в боязни, как вы решили. Я всего два года на стройке, а до этого что? Инструктор горкома, партшкола... А проблемы-то передо мной встали, ого! Не успел разобраться. Буду поправлять.
Рашов остался недоволен.
— А вот такая торопливость в заверениях ни к чему. Не очень верится!
Чернаков не обиделся.
— Это не торопливость, — сказал он. — Я над этими событиями думаю днями и ночами. Честно признаюсь: до бюро обкома на все сто был уверен, что Шанин прав. Потом заколебался — Рудалев расшатал своими выводами.
— А насчет Волынкина, значит, не согласны со мной? — Белозеров уловил в голосе Рашова явную усмешку.
— Нет, — твердо ответил Чернаков. — Может быть, пересмотрю свои позиции, но сейчас не согласен. Кстати, обком тоже вас не поддержал, Валерий Изосимович.
— Обком не согласен с
Чернаков промолчал.
— Ладно, оставим этот вопрос открытым, — проговорил Рашов, и Белозерову послышалось в его голосе уважение к неподатливости Чернакова. — А вот и город, — добавил он.
— Алексей, сможешь пройти до приемного покоя? — спросил Чернаков. — Или вызвать носилки?
Белозеров помотал головой и начал выбираться из кузова. Перед глазами все плыло, но он поборол слабость и, пошатываясь, пошел к подъезду. Рашов и Чернаков шли по сторонам.
— Здравствуйте, я — секретарь горкома Рашов, — сказал Рашов, когда они остановились перед столом, за которым сидела женщина в белом халате. — Товарищ Белозеров — начальник Спецстроя из Сухого Бора. Передайте главврачу мою просьбу положить его в спецпалату. До свидания, товарищ Белозеров. Поправляйтесь!
— Оклемаешься, я к тебе загляну, — пообещал Чернаков. — Будь!
— Пойдемте, — сказала женщина в белом халате.
Она взяла Белозерова под руку и повела куда-то по коридору.
В Москве Рудалев, Тунгусов, Шанин и Замковой затратили несколько дней, чтобы решить все вопросы. После этого Рудалев улетел в Североград. Тунгусов задержался в Москве, чтобы утрясти вопросы помельче. Шанин должен был выехать на следующий день в санаторий.
Вечером они возвращались из Госплана. Машина шла центральными улицами, часто останавливаясь у светофоров, Шанин, откинувшись на подушку, смотрел на бесконечный людской поток, двигавшийся по тротуару.
— Не люблю Москву, — сказал Шанин. — Идут, идут, идут.... Куда? Зачем? Если в Сухом Бору идут люди утром, я знаю: на работу, идут вечером — с работы. Куда, зачем идут эти? Каждый день. Из года в год. Бессмысленность.
— А я люблю старушку, — отозвался Тунгусов; потаенная нежность, прозвучавшая в его голосе, была непривычна и удивительна Шанину. — Поверишь, три-четыре месяца не побываю — тоскую, как по женщине...
— Что за нужда была ехать на Север, — сказал Шанин. — Сидел бы да сидел себе в министерстве.
— Натура у меня не аппаратчика, брат Лев Георгиевич, — ответил Тунгусов. — Ты куда сейчас?
— В гостиницу.
— К жене не поедешь?
Шанин промолчал.
— Ясно, — сказал Тунгусов. — Значит, едем ко мне. Дело сделано, но не закруглено. А надо закруглить — пропустить по рюмке и сыграть в шахматы. Как?
— Я обещал позвонить дочери, — сказал Шанин. — Хотели встретиться.
— Ну так и встречайся на здоровье! У меня на квартире, — решил Тунгусов. — Заодно и я посмотрю, что у тебя за дочь!
Тунгусов похоронил жену, когда работал в Москве, и это было одной из причин, почему он перешел в Североградский главк. В квартире осталась старшая дочь, молодая замужняя женщина; сейчас она была с семьей в Крыму на отдыхе, и Тунгусов жил дома один.
