— Ну, ладно, отдыхай, я пойду, — заторопилась Нина; уже от двери сообщила: — Надоели звонки по телефону. Снимаешь трубку — молчание.
— Да? — Белозеров даже голову приподнял, но тут же снова опустил: — Не обращай внимания. Надоест — перестанут.
— Завтра приведу девчонок, просятся.
— Приводи.
— Пока, папочка.
— Пока.
Нина закрыла дверь. Белозеров продолжал лежать не шевелясь. Итак, снова звонки... Дина? Но ее нет в городе. Она уехала на Кавказ вскоре после того, как он увидел ее в кинотеатре. Тогда же был первый немой звонок — ее звонок, как думал он тогда. Дина, видимо, хотела сказать ему о своем отъезде, но не смогла. Для него не имело значения то, что она не смогла; важно было то, что она хотела сказать. Значит, он ей не безразличен. Так думал он, и эти мысли, наполняли его жизнь радостью. А сейчас оказывается, что звонит все-таки кто-то другой, поскольку Дина на юге. В этом случае остается в силе ее просьба не звонить ей больше: «У нас была какая-то ненужная встреча...» Стало быть, Дина сказала те свои страшные слова не из-за дурного настроения, вызванного неприятностями мужа. И стало быть, ему, Белозерову, следует раз и навсегда признать: «Я ей не нужен».
«Повтори-ка еще разок! — ожесточаясь, приказал он себе мысленно и произнес вслух снова по слогам: — Я ей не ну-жен. — И тут же, словно подброшенный пружиной, в ярости сел на постели. — Но она, она! Она мне нужна! Я ее люблю, люблю!!»
Он сидел на кровати в той самой комнате, в которой лежала с разбитой ногой Дина. Не хватает лишь, чтобы Дина приехала выразить сочувствие, она ведь ему обязана, почему бы ей не проявить внимание к больному! Ах как бы это было мило с ее стороны! Не менее мило, чем его собственный визит к ней за свитером! Черт бы побрал этот свитер! Черт бы побрал все овраги на свете! Черт бы побрал эту проклятую ТЭЦ-два! Он вышвырнет Дину из головы, вытравит о ней память и позвонит: «Дина Александровна, прошу извинить, хочу сказать, что у меня больше нет потребности вам звонить».
Его взгляд остановился на телефонном аппарате, он снял трубку, набрал номер.
— Редакция? Скажите, пожалуйста, когда будет товарищ Волынкина?
— Теперь не скоро, очень не скоро, — ответил картавый голос.
Белозеров понял, что говорит с Энтиным, швырнул трубку.
Спустя некоторое время его ярость прошла. «А какое это имеет значение? — спросил он себя; но уже через минуту подумал: — Да нет же, не так все, не так... Если меня любит женщина, но я не люблю ее, то я не чувствую себя ни счастливым, ни несчастным. Если я люблю женщину, а она меня нет, то я счастлив и несчастлив одновременно. Что же лучше? Пожалуй, последнее, — лучше такое счастье, чем никакого. Значит, я не должен прятаться от своего чувства, мне надо нести мою боль, мое счастье, какое бы оно ни было, с благодарностью судьбе? И несчастье не в том, что я люблю без взаимности, несчастье — разлюбить, перестать быть счастливым? Да, это и есть истина: несчастье самому разлюбить. Любовь во мне, моя любовь — это я сам, и разлюбить — значит потерять себя. Останется пустота; так когда-то было. Я не жил, а сейчас я снова живу, я снова бываю счастлив и несчастлив, в душе страдания и радость, тоска и свет, отчаяние и надежда... Так и буду жить... Думать, ждать случайных встреч, читать ее заметки в газете, пока это не пройдет...»
Он думал о том, что Дина могла уже вернуться. Но Энтин сказал: «Теперь очень не скоро». Что это значит? Может быть, нервы у Волынкина расшатались настолько, что он продолжил отдых и лечение еще на месяц?
Ему захотелось снова позвонить в редакцию, но он подавил в себе это желание.
В тот же день, когда Белозеров, выздоровев, появился в Сухом Бору, его вызвал к себе Друкер, замещавший управляющего.
— С нетерпением ждем вас, — сказал он, по-шанински протягивая Белозерову руку через стол; рука у него была полная, мягкая, тяжелая, в манжете белой нейлоновой рубашки сияла в солнечном луче янтарная запонка в золотой оправе. — Зачем-то вызывает Бабанов, звонил дважды. — Друкер подражал Шанину, но это подражание было чисто внешним: по натуре он был прост и общителен и с инженерами держался на равных. — Так что сделайте галоп за билетом и отправляйтесь в Североград.
— Кого оставить за себя? — спросил Белозеров.
— Да кого хотите!
— Голохвастова можно?
— Если не боитесь, что он пропьет Спецстрой. — На барственном лице Друкера появилась брезгливая усмешка.
— Он не пьет. И, думаю, больше не будет.
— Я не возражаю, — по-шанински нетерпеливо сказал Друкер и снова протянул руку через стол.
Белозеров оформил командировку и уехал в город за билетом. Вечером он должен был сесть на североградский поезд.
На вокзал его никто не провожал. У Нины были уроки, а девочкам он не разрешил выходить на улицу: накрапывал дождь, и было по-осеннему холодно. По дороге Белозеров свернул в старый парк. На аллее было безлюдно. Деревья стояли мокрые. Белозеров прошел на детскую площадку, постоял, вспомнил встречу с Диной. Ему нестерпимо захотелось узнать, когда все-таки она вернется и почему «теперь уже не скоро».
