Белозеров стоял и смотрел Дине вслед. Перед тем как скрыться за деревьями, она обернулась и помахала ему рукой. Он снял шапку и подбросил вверх, выражая ей свою признательность за то, что приходила, и, может быть, счастье оттого, что она есть.
Спешить было некуда. Белозеров зашел в детский сад, взял Свету. У Светы были санки, он долго катал ее по заснеженному скверу.
— Пойдем домой, Свет, — сказал он, устав. — Что мы будем делать дома? Есть у нас что-нибудь хорошее дома, дочь?
— Есть! — закричала Света. — Мама хорошая есть у нас!
— Я нашу хорошую маму не дождусь, — проговорил Белозеров. — Но ты можешь ей сказать, что папа будет теперь получать такую же зарплату, как Корчемаха. Сделай ее счастливой.
— Ну ты, милок, понимаешь ли это, и жернов! Видал всяких, но таковского впервой!
Волынкин откинулся — он сидел на стуле у стены, хотя шел уже десятый час, на его лице не замечалось ни тени усталости, скулы приятно розовели.
— Угу, — поддакнул Белозеров.
Он ушел в изучение чертежа, лежавшего перед ним на столе. Чертеж надо было подписать в производство, а он казался Белозерову чрезмерно усложненным. Белозеров искал способ упростить конструкцию.
— Шанин зверь до работы, но ты его перешиб, — продолжал Волынкин. — А на воскресенье домой поедешь?
— Может быть.
— Жена-то молодая у тебя?
— Жена? — Белозеров повернулся к Волынкину. — Не старая, а что?
— А ничего, понимаешь ли это... Просто так, — ответил Волынкин.
Но Белозеров знал, что спрашивает он о жене не просто так. Волынкин словно хотел и не смел спросить, кто бы мог быть тот человек, который внес разлад в его семейную жизнь. Однако, боясь выглядеть смешным, он не решался на излияния, сменил тему разговора.
— Стенгазету надо выпускать, пиши передовую заметку, — сказал он, но, заговорив о стенгазете, взорвался: — Председателю постройкома запретили заходить в собственный кабинет! Председатель постройкома при начальнике СМУ назначен проводить собрания, выпускать стенгазету и боевые листки!
В запале Волынкин изрядно передергивал, никто ему не запрещал заходить в свой кабинет, а на собрании в СМУ он присутствовал впервые. Белозеров был на парткоме, когда Рашов сказал председателю постройкома: «Я не думаю, что профсоюзная работа на стройке пострадает, если вы будете меньше сидеть в кабинете и больше быть среди рабочих. Текущими делами пусть занимается заместитель. Ничего же не случается, когда вы уходите в отпуск?»
Вот так было сказано. С той поры Дмитрий Фадеевич дни проводит на Промстрое, а по вечерам приходит в кабинет к Белозерову, чтобы отвести душу.
— Не тот стал Дмитрий Фадеевич, — продолжал сетовать на свою судьбу Волынкин. — В молодости, понимаешь ли это, когда перебросили меня с комсомола на профсоюз, был я председателем коммунальников. Сказал Волынкин — закон! Директор не смел перечить. Если начинали мы с директором цапаться, за меня горой и партком, и горком, потому что знали Волынкина! А когда был я председателем на лесозаготовках...
Дмитрий Фадеевич любил предаваться воспоминаниям. Белозеров успел усвоить весь его послужной список. Там было много всяких профсоюзов, и с каждым у Волынкина связано приятное, о чем дорого рассказать.
— Согласен ты, когда Волынкина, который всю жизнь отдал советским профсоюзам, приглашает товарищ Рашов и говорит: «Уходи!»? Правильно это?
— Неправильно, — сказал Белозеров. — Но он ведь больше этого не говорит?
Белозерову не хотелось обижать Волынкина. Где-то в глубине души у него таилась неприязнь оттого, что этот человек мешает ему быть с Диной. Но это было личное, это надо было исключить. А вообще-то Волынкин неплохой человек. Хотя, если оценивать вещи принципиально, Сухому Бору во главе профсоюза нужен был бы, конечно, инженер.
— Сегодня не говорит, а завтра может сказать, — уныло проговорил Волынкин.
«Может, очень даже может!» — подумал Белозеров и почувствовал, что ему нестерпимо общество Волынкина. Он встал.
— Надо пройтись по цехам.
— Еще куда тебе! Шел бы ты, милок, спать. За всем на свете не успеешь!
— А потом и спать, — сказал Белозеров, приглашая Волынкина взглядом тоже встать.
Дмитрий Фадеевич нехотя поднялся.
— Ну, ладно, пойдем.
По цехам он все же не пошел. Когда вышли на улицу, сказал: «Последний вечерний поезд на Рочегодск уходит в половине одиннадцатого. Если этим не уехать, придется ждать до часу ночи, а тогда уж совсем незачем являться домой!» — и повернул к проходной.
Стояла морозная ночь, в небе сверкали звезды. Белозеров подымил сигаретой, слушая угасающий скрип снега под сапогами Волынкина, невесело усмехнулся: «Ситуация! Муж и любовник...» Первые дни, когда на Промстрое появился Волынкин, он чувствовал себя так, словно провинился перед ним, и не мог смотреть ему в глаза. Потом это состояние прошло, и в душе появилось какое-то сложное чувство. Может быть, это была зависть от того, что он, Белозеров, лишен возможности видеть Дину, а для Волынкина это так же просто, как видеть собственный пиджак. К зависти примешивалось чувство негодования: «Дина любит меня, она не любит Волынкина, но остается с ним, почему?»
