Но Маша молчала, как партизан, и только по-старушечьи поджимала губки, когда к ней начинали приставать с неуместными расспросами.
— Ведь это же не майор Котов, нет? — испуг мой начал проходить и я принялся рассуждать.
— Яша — слишком благородный человек, — кивнул Алекс. — Думаю, его кодекс чести не смог бы переломить ни один гипноз…
— Мы же решили, что это не гипноз, — перебил я.
Нетерпение брызгало из всех моих пор: хотелось срочно что-то делать, куда-то бежать, принимать меры… А не просиживать задницу на мягком диване.
— Это было неверное решение, — хладнокровно отбрил Алекс. — Я тут почитал… — и он помахал перед моим носом той самой тетрадью.
— Но что это? — отец Прохор предвосхитил мой вопрос. — Ты всё утро потратил на эту писанину, а что это такое — не говоришь.
— Рабочий дневник Платона Фёдоровича Запаскина, — торжественно изрёк шеф. — Здесь всё: эксперименты над детьми, превращение людей в зомби, и самое главное… Шаман.
Что?.. Но как?.. Почему?.. Откуда?
Все заговорили разом.
Даже Валид, крепко держа руль, развернул подвижное ухо в нашу сторону.
— Не благодарите, — ворчливо буркнула Маша, и все перевели взгляды на девочку. — Это случайно вышло. Я уже уходила, ну и решила прихватить что-нибудь, а то ведь никто мне не поверит, особенно тётенька, возьмёт и отправит обратно в детдом, а детдома нашего уже нет, и что мне тогда делать?
Прокрутив её темпераментную речь у себя в голове на медленной скорости, я спросил:
— Это было до того, как ты меня нашла, или после?
— После. Шаман привязал меня к стулу и я уснула, а Терентий меня разбудил, и тогда я стала искать и нашла вот это, — она кивком указала на тетрадь в глянцевой обложке в руках у Алекса.
Уголки обложки загибались назад, листы были истрёпаны и испещрены мелкими бисерными надписями.
— Но как ты?..
Я хотел спросить: ПОЧЕМУ она решила, что тетрадь представляет собой такую ценность? КАК у неё получилось не потерять, не забыть её где-нибудь, во время долгого путешествия домой?..
Но я не стал. Какая разница? Она это сделала и теперь мы можем узнать о нашей цели хоть что-нибудь.
А по словам Алекса — даже всё.
И всё это время мы удалялись от пожарища, от нашего дома, от девчонок, и всего, что меня связывало с Антигоной.
Опять я пообещал ей быть рядом и не пришел.
Взяв телефон негнущимися пальцами, я отстучал номер и приложил трубу к уху.
На этот раз обойдёмся без громкой.
— Шу?
— Мы не приедем.
— Я знаю. Но… Это ничего, — голос Антигоны вдруг стал тонким и ломким, как утренний ледок на поверхности лужи. — Аврора Францевна пригласила нас пожить у неё, так что передай папе…
И тут меня словно громом поразило.
Господи, как я не подумал об этом раньше?.. Антигона, Амальтея и Афина — его дочери. Он сам мне об этом говорил, и девчонки подтвердили, что прекрасно об этом знают.
И всё равно он не пожелал развернуть автобус.
Вернуться, прижать их к сердцу. Лично убедиться, что с ними всё в порядке.
Медленно подняв глаза, я посмотрел на шефа.
Тот лишь улыбнулся своей фирменной улыбкой — когда губы только чуть расходятся в стороны, а все чувства передаются через ироничный, всёпонимающий взгляд.
Наше возвращение что-то изменило бы, поручик? Куда вернее, оно привело бы в тщательно расставленную ловушку.
Никогда.
Никогда я не пойму этого человека.
И ведь я знаю, всеми печёнками чувствую: он прав.
Но должно же быть и что-то человеческое в нём, помимо холодного расчёта и инстинктивного, как амёба к теплу, стремления к справедливости?
— Стойте, — вдруг сказала Маша. — Нам надо вон туда, — и указала на ответвление дороги, ведущее через мост, на выборгскую сторону.
— Э… — конструктивно отреагировал шеф.
Но Валид, навалившись на громадную, как тележное колесо баранку всем телом, уже переваливался через низкий поребрик, нарушая все мыслимые знаки, наплевав на истошные гудки и грубый, доносящийся через открытые окна, мат.
Теперь дым сместился в правое окно, и был он уже не густо-чёрным, а грязно-серым, и я смотрел, смотрел на этот дым, пока не заслезились глаза.
А потом почувствовал на шее острые коготки, и чуть не прихлопнул тварь, решив, что это… Даже не знаю, кто.
Глазки-бусинки, пугающе умные, осмысленные, короткая серо-бурая шерстка и на удивление мягкие кожистые крылышки.
— Откуда у нас летучая мышь? — вопросил я вслух.
Может, устроилась на зимовку в вентиляции автобуса, а тепло и движение вернули зверька к жизни?..
— ЛЕТУЧИЙ МЫШ, — строго поправила Маша. — Это Терентий. То есть, мальчик. Ясно?
— И откуда он взялся? — мыш тем временем устроился у меня под волосами и чем-то шебуршал там негромко. Я почувствовал себя неуютно.
— Из моего рюкзака, — девочка потрясла в воздухе раззявленной тёмной пастью, обрамлённой металлическими зубчиками.
— Так он ручной?
— Сам ты ручной, — детская отговорка больно резанула слух. — Терентий — сам по себе. И просто решил ехать с нами. Он наш с Рамзесом друг.
Я без сил откинулся на спинку дивана. И вид при этом наверняка имел преглупый…
— Всё страньше и страньше.
Говорящий на четырёх языках пёс. Хорошо хоть брови у него не оранжевые, огромное за это человеческое спасибо.
