— Уж не хотите ли вы сказать, батенька, что вам доводилось пить чай на террасе у Карла Юнга? — задиристо вопросил отец Прохор.
— Не имел чести быть представленным, — с достоинством парировал Гоплит. — Но вот с Сигизмундом Фройдом мы неоднократно вели диспуты на венерические темы. И их значения для душевного равновесия.
Я забыл о чае. Забыл о Шамане и обо всём остальном. Слушать пикировку старичков иногда занятней, чем перечитывать их же мемуары.
— С вашего позволения, я ознакомлюсь с сим опусом, и затем представлю вам свои выводы, — высокопарно закончил Гоплит, и убрал тетрадь к себе в карман.
Алекс пренебрежительно фыркнул.
Но затем воззрился на меня…
— Ты думаешь, мы послали тебя в логово дракона только из одной прихоти, мон шер ами, — сказал он. — Бросили на камни — как ты выразился. Но ты забыл об одном: уж я-то знаю, кто ты таков, господин Стрельников.
Я вздрогнул. Наверное, впервые в жизни Алекс назвал меня по фамилии.
Кадет — когда он не в духе.
Поручик — когда по делу.
Сашхен — это когда он хочет, чтобы и остальные испытывали те же сладость и свет, что и он.
Но по фамилии — никогда. Также, как и я никогда не звал его господином Големом — просто потому что это было вовсе не его имя.
Но ведь… Но ведь и я не был более Александром Федоровичем Стрельниковым, — понимание пришло внезапно, как ведро ледяной воды на голову. — Саша Стрельников лежит на старом Донском кладбище, под серым базальтовым памятником, с скромной табличкой, которая сообщает всем желающим дату рождения и дату смерти — не более того.
— Все вы не те, кем кажетесь, — заявила Маша. — Даже ты, Сашхен, и ты, дядя Саша. Да-да-да, мне Терентий всё-ё-ё про вас рассказал. Прикидываетесь скромными экскурсоводами, а сами охотитесь на зомби.
Интересно, когда мы перестанем замирать, не дыша, всякий раз, как наше гениальное чадо изрекает очередную шокирующую новость?
И ведь она опять права, эта несносная пигалица. Утёрла всем нос, и даже не подозревает об этом.
— Прежде всего Шаман — не маньяк и не сумасшедший, — сказал я. — Напуганный пацан, которому настолько задурили голову, что он уже и сам не знает, на каком свете живёт. Он не умеет отличить правду от лжи, добро от зла — и не в силу своей антисоциальности, а просто потому что ему никто не объяснил. Понимаете?
— Кроха-сын к отцу пришел и спросила кроха… — пробормотал себе под нос Алекс. — Да ты ему сочувствуешь, мон шер ами?
— После того, что он сделал… — подал голос Гоплит. — После того, как он уничтожил больше половины моих людей… Знаете, Александр Фёдорович, я вас понимаю.
Алекс высокомерно фыркнул.
— Стокгольмский синдром, — заявил он. — Ты слишком много перенёс, Сашхен, не вини себя.
— А я и не виню…
— Я тоже ему сочувствую, — сказала Маша.
После того, как Алекс сообщил девочке, что её друг Мишка погиб, она захотела увидеть тело.
Аврора Францевна сопротивлялась, доказывала, что вид мёртвого друга нанесёт девочке непоправимую травму на всю жизнь, но Маша была непреклонна.
— Она не сможет потом спать, — приводила аргументы приёмная мать. — Ей будут мерещиться монстры под кроватью.
— Ничего, — успокоил Алекс соседку. — Мы научим девочку их убивать.
— Вы… Вы бесчеловечны, господин Голем! — кричала соседка.
— Вы — тоже, — парировал тот. — Потому что ставить над детьми опыты так же бесчеловечно, как говорить им правду.
— Но мы же… — растерялась соседка. — Но наш институт… Во имя науки…
— То же самое сказал ваш бывший сотрудник, когда его увозили, — напомнил я. Алекс не мог этого знать. — Что он действовал ВО ИМЯ НАУКИ.
В общем, вопрос с посещением морга был решен, и Маша прошла испытание.
Не выказав никаких эмоций, не пролив ни слезинки… Впрочем, об этом я уже говорил.
— Ты сочувствуешь Шаману? — подобрался отец Прохор. — Почему?
— Он несчастный, — девочка отодвинула от себя блюдце с вареньем. — И одинокий. Его никто не любит. А детям главное — чтобы их любили.
И она в сотый, наверное, раз поправила дурацкую вязаную шапку.
— Ну, несмотря на одиночество и общую свою неприкаянность, Великого Князя он убил.
А вот слова Алекса не произвели эффекта разорвавшейся бомбы.
Мне кажется, каждый из нас нечто подобное не просто подозревал, а где-то в глубине души давно знал — и смирился, свыкся с этим знанием, как с неизлечимой болезнью.
— Вы знаете, как это случилось? — тем не менее, спросил я.
— В общих чертах, — кивнул шеф. — Но этого достаточно. Поиском доказательств занимается Владимир, но только для того, чтобы не быть голословными. Мы не суд Линча.
— Значит, этим вы занимались, когда исчезли из особняка, — ровно сказал я.
Нечто в этом духе я и подозревал. Алекс обожал вести свою игру, просто жить не мог без тайн — если вы понимаете, о чём я…
— За это можете винить меня, — как всегда, предельно вежливо вклинился Гоплит. — Простите, Сашхен, но у меня просто не было выхода. Мне непременно нужно было поговорить с вашим шефом, и я позволил себе… инсценировать небольшое похищение.
— И привезли его в тот особняк в тихом райончике и усадили на стул, и угостили шампанским… — пробормотал я.
