Держась за какой-то столбик, я кое-как поднялся на ноги и огляделся. Ограждение сломали, как запруду из спичек, и держался я как раз за столбик, оставшийся от металлической ограды.
Народ хлынул на поле — там было гораздо просторнее, чем на трибунах — для того, чтобы закатить полномасштабную бойню.
Напрягшись, собрав все силы, я выдохнул мудру.
Она поднялась над толпой, повисла, вращаясь в воздухе… Там, где она была — драка прекратилась.
Люди поднимались с травы, глядя друг на друга настороженно и недоверчиво… А потом снова бросались на ближайшего соседа — оскалившись, потеряв человеческий облик.
В центре поля стоял Владимир. Подняв молот к небу, он что-то выкрикивал, громовое, ритмичное…
Но слова его тонули в общем хаосе, не в силах перекрыть грохот барабанов и вой обезумевших существ.
Потом я вдруг, как на экране, увидел шефа. Алекс взбежал по ступеням почти на самый верх, под решетчатую, сваренную из стальных балок крышу, и что-то делал там руками, словно вязал невидимые снопы из воздуха, и говорил, говорил… Звука я не слышал.
Но существа рядом с ним прекращали борьбу и падали без сил обратно на сиденья…
А через минуту вскакивали, и выставив когти, бросались в атаку.
Это капец.
Это, мать его, абсолютный капец.
Как только люди снаружи узнают, что здесь происходит — зальют весь стадион вакциной от бешенства, по самую крышу.
А потом возьмутся за огнемёты.
И мы ничего не сможем сделать.
Я увидел Гоплита. Он всё ещё походил на гуманоида, но с удлинившимся черепом, равнодушными узкими глазами, с провалом вместо носа и чешуей вместо кожи, он отпихивал от себя особо ретивых нападающих, пробираясь зачем-то к подиуму с микрофонами.
Зачем?.. — я удивился. — Он что, собирается увещевать высокое собрание ВСЛУХ? Пожурит их за плохое поведение и все тут же, не сходя с места, успокоятся и пообещают хорошо себя вести?
А потом я увидел рядом с Гоплитом красный всполох…
Несмотря на тёплую погоду, Маша ни за что не захотела расстаться с своими красными сапожками.
Куртка у неё тоже была красная, с капюшоном и Микки-Маусом на спине.
Девочка была там, на поле.
Гоплит вёл её к микрофонам — расчищал дорогу, оберегал от ударов, своим телом закрывал от рогов, когтей и клыков.
Подсадив Машу на помост, он застыл перед ним, выставив руки. И показалось, ПОКАЗАЛОСЬ, что в руках этих, с узловатыми пальцами, с чёрными мощными когтями, он сжимает тяжелое римское копьё.
Половина микрофонов была повалена и растоптана. Но отыскав один целый, Маша подула в него, и извлекла тонкий свистящий звук.
А потом запела.
Спи моя радость усни,
Глазки скорее сомкни
Птички уснули в пруду
Рыбки заснули в саду…
Меня разобрал нервный смех.
Настолько нелепыми, неуместными казались слова детской песенки здесь и сейчас, на этом стадионе, во время кровавой бойни.
К тому же, Маша совершенно не умела петь — у неё не было слуха.
Но микрофон работал и детский высокий голос разносился над стадионом.
Маша не пыталась перекричать барабаны. Её голос звучал контрапунктом, совершенно в другой тональности — и потому не терялся, а выделялся на фоне басовитого грохота.
И сначала ничего не происходило. Никто не поднял головы, никто не повёл даже ухом, и я махнул рукой: если не получилось у таких титанов, как Владимир и Алекс…
А потом на помост, к Маше, запрыгнул Чумарь.
Голый по-пояс, как всегда во время выступлений, он присоединил свой козлетон к Машиному мышиному писку.
Месяц в окошко глядит… — выводил рэпер.
В отличие от Маши, нот он не путал, но согласитесь: татуированный мужик, вдохновенно поющий детскую колыбельную — это что-то.
И оно подействовало.
В прямом смысле: делегаты не просто успокаивались и прекращали отрывать друг другу уши и откусывать лапы.
Они ложились на травку, сворачивались клубочками и… засыпали.
Рядом со мной мирно прикорнули вервольф и леший. Волчонок вкусно почмокивал во сне, а леший счастливо шелестел веточками — им снилось что-то хорошее.
Чуть дальше вытянулся лугару — я узнал его по относительно человеческим чертам лица вкупе с острыми, покрытыми мехом ушами.
Некто с огромными глазами совы вспрыгнул на уцелевшую часть ограждения и сунул голову под крыло.
Спал громадный белый тигр. Похрапывала в унисон медвежья семейка. Ведьма привалилась к пушистому боку лиса, её огненная грива гармонично слилась с рыжим хвостом…
Через пять минут поле походило на игровую комнату детского сада в сонный час. И только воспитатель — Гоплит — ходил меж спящих и заботливо поправлял одеяльца.
Так это выглядело со стороны: он наклонялся, проводил руками над телом, что-то шептал…
Через секунду я понял, что происходит: он занимался целительством.
Побоище для многих не прошло даром — несколько тел так и остались лежать неподвижно, было видно, что им не поможет ни песня, ни то, что творил старый ящер. Но остальные ведь могли истечь кровью — ибо спали недобудимо.
Маша с Чумарём допели колыбельную до конца и взявшись за руки, соскочили с помоста в траву.
Только сейчас я заметил, что барабаны стихли.
