Следующими на ринг вызвали тоже совсем еще мальчишек, но эти двое были постарше и покрупнее. Ни тот, ни другой филигранной техникой, прямо скажем, не отличались, они, как и первые двое, махали кулаками, не слишком заботясь об обороне. После шестого раунда оба все чаще входили в клинч, и зрители даже начали свистеть; бой между тем продолжался, противники явно утомились, оба сопели и тяжело дышали. Сидевший сзади мужчина с фальшивым жемчугом в галстуке решил их подбодрить и крикнул:
— Давай, ребята. Жми.
— Ты видел Карнеру после проигрыша? — спросила сидевшая рядом с ним женщина.
— Карнеру? — переспросил ее спутник с таким искренним изумлением, словно ее вопрос лишен был всякого смысла, — то ли потому, что он видел Карнеру каждый божий день, то ли потому, что никогда его не видел. Бой закончился, и парень из Кэннинг-Тауна одержал победу по очкам над своим противником из Хокстона.
— Ну как? — спросил Этуотер. — Нравится?
— Нравится. Забавное зрелище.
— Следующая встреча будет более важной.
— Почему?
— Встречаются боксеры второго полусреднего веса.
Один боксер был в красных трусах и в бежевом халате, второй — в зеленых трусах с какой-то вышивкой, напоминающей пентаграмму. Вместо халата на нем было длинное женское пальто, тоже зеленого цвета, но темнее, чем трусы. Перед тем, как выйти на середину ринга, он поцеловал рукав своего пальто, а также какую-то вещь, которую держал в руке, что-то вроде куска материи или детали туалета. Когда грянул гонг, секундант забрал у него эту вещь вместе с зеленым пальто. Сьюзан спросила:
— Как это понимать?
— Это пальто его девушки, — сказал Этуотер. — Поцеловал он его в надежде, что оно принесет ему счастье.
— Как это романтично.
— А, по-вашему, нет?
— А что было у него в руках?
— Бюстгальтер, насколько я понимаю.
— Вы шутите.
— Нисколько.
— Бюстгальтер его девушки?!
— Не знаю. Может быть, у него две девушки: у одной он позаимствовал пальто, у другой — эту вещицу…
— Трогательно.
— Трогательно, что у него две девушки?
— Нет, трогательно, что он целует эти вещи.
— Я бы вам больше нравился, если б сделал то же самое?
— Вы мне и так нравитесь, — сказала Сьюзан. — Просто в том, что мы нравимся друг другу, нет никакого смысла.
— Почему?
— Нет, и все тут.
— Может, вы и правы.
— Ну конечно, права. Скажите, тот, у кого рисунок на трусах, — еврей, как вам кажется?
— Похоже на то.
— Как его зовут?
— Эрни Хаймс. Он из Бермондси.
— Мне евреи нравятся.
— Я это заметил.
— Они все так себя ведут, — пояснила Сьюзан. — Целуют пальто, и все такое прочее.
— Я знаю.
Она засмеялась.
— Откуда вы знаете?
— В любом случае он вряд ли победит.
— Не его ли девушка сидит вон там, внизу?
— Не исключено.
И действительно, сильнее оказался боксер в красных трусах. С низким лбом, расплющенным носом и надувшимися, как на анатомическом рисунке, бицепсами, он словно сошел с карикатуры восемнадцатого века. Звали его Динамит Хаскинс; удар у него был сильнее, чем у еврея, зато Хаймс был проворнее и увертливее. Хаскинс бил куда попало, и бил сильно; в результате, в середине десятого раунда Хаймс схватился обеими руками за левый бок, и тут же прозвучал свисток рефери. В зале недовольно загудели. Сидевшая сзади женщина прокомментировала:
— Ничего страшного. Все с ним в порядке.
— А ты откуда знаешь? — полюбопытствовал ее спутник.
— Он, как Сьюзан Ленглен, — сказала женщина. — Не хочет проигрывать.
— Что за вздор, — сказал мужчина с булавкой из фальшивого жемчуга в галстуке. — Один раз Хаскинс уже ударил его ниже пояса.
— Не было такого.
— Говорю же, ударил, — стоял на своем мужчина. — Он отличный боксер, вот только бьет куда придется.
— Неправда, он чисто выигрывает.
— В тот раз, повторяю, он ударил его ниже пояса, — сказал мужчина. — Зуб даю.
Зрители продолжали выражать свое недовольство, кто-то крикнул: «Мало ему! Дал бы ему по хребту — и дело с концом!»
Секунданты, рефери и ведущий обступили Хаймса. Зрители по-прежнему выражали недовольство. Хаскинс отошел в свой угол, сел на табурет, а потом встал и перешел в угол Хаймса, что-то ему сказал, после чего поднял руки над головой и, опустив голову, развел руками в перчатках, давая тем самым понять, что поступил нехорошо. По залу прошел смешок, кто-то зааплодировал. Победителем был признан Хаймс. Объявили перерыв.
— Да, кстати, раз уж я так вам нравлюсь, — сказала Сьюзан, — как там поживает ваша подружка, которая так смешно одевается?
— А что вас интересует?
— Вы с ней еще видитесь?
— Изредка.
— Господи, не все ли мне равно! — воскликнула Сьюзан.
— Я знаю, что вам все равно.
— Думаете, я не понимаю?
— А что, понимаете?
— Да, — сказала она. — Но от этого ничего не меняется.
— Почему?
— Не знаю. Так мне кажется.
— Ясно.
— Вообще-то вы милый, — сказала она.
— Вы находите?
— Да, я это чувствую.
— В любом случае, я почти вас не вижу, поэтому не все ли равно…
— А что если мне не все равно?
— Вам совершенно все равно.
— Не будьте таким, — сказала она.
— Каким?
— Мне это не нравится.
— Ерунда.
— Да, — повторила она, — не нравится.
— Что ж, меня не переделать.
— Зануда вы.
— Знаю.
— Будьте со мной поласковее. Вы ведь бываете милым.
