Ник коротко кивнул. Сердечник колотился в груди как сумасшедший, и, если бы в железном теле была кровь, то она бы давно вскипела в жилах. Хаббл была так близко, вела себя так непринужденно и раскованно, что невозможно было отвести взгляд. Алкоголь тормозит кору головного мозга, поэтому все подавленное в трезвом человеке начинает рваться из выпившего как из вулкана.
Вот бы она всегда была такой. Не пряталась и оставалась живой. И при этом ничего не выпивала.
— Что ты хочешь знать? — тихо спросил он.
— Я вообще не философ, но… — Она посерьезнела. — Когда я встретила тебя, то ты был гораздо более механическим и замкнутым. Поэтому вполне логичный вопрос — что помогает тебе чувствовать себя живым? Сердечник, энергия места, или…
— Ты.
Ник закрыл глаза, чтобы не видеть ее реакции. Если их дружба рухнет сегодня, то так тому и быть. Он слишком долго носил это в себе, и, когда представилась возможность быть честным, то больше не мог молчать. Он готов был поклясться, что воздух в комнате стал гораздо горячее, а сердечник зашкалил так, что он сам услышал этот мерный стук в железную грудную клетку.
Ему хватило сил посмотреть на Хаббл. Она замерла, округлив глаза не то от ужаса, не то от замешательства. Нервно проведя рукой по волосам, девушка поморгала. И дрогнувшим голосом задала следующий вопрос.
— Почему?
Ее требовательные карие глаза, слегка растрепанные зачесанные назад волосы, такие знакомые и родные черты лица. Какой бы резкой и порывистой она не была, Ник отчетливо понимал, что с ума сходит от нежности при одном только упоминании ее имени.
— Потому что я люблю тебя.
Ему уже столько раз приходилось прокручивать в голове этот разговор, однако в самый важный момент все слова вылетели из головы, оставив за собой гулкую пустоту, в которой слышался лишь грохот сердца.
Хаббл молчала, и Ник, не в силах встречаться с ней взглядом, уставился в пол, ожидая как минимум грозы. Тревожное нетерпение дребезжало в комнате. Он не жалел о том, что сказал, но оглушающая тишина была настолько неопределенной, что становилось невыносимо.
Все происходило словно в замедленной съемке. Мягкая ладонь Хаббл легла на его щеку, и это прикосновение отозвалось в груди еще одним ударом. Она ведь могла на него накричать, могла что-то сказать, но почему-то решила именно коснуться. Хаббл смотрела на него своими бесконечно темными теплыми глазами, и он почти неосознанно наклонил голову, чтобы плотнее прижаться к ее ладони.
Девушка потянулась к нему, наклонилась так близко, что ее теплое дыхание защекотало лицо.
— И я тебя. — Мягкий вкрадчивый голос, от которого внутри все перевернулось.
Его руки крепко подхватили ее под бедра, и через секунду Хаббл, прерывисто выдохнув, зависла над землей в мощных объятиях. Обхватив ногами железную талию Ника, она поцеловала его, как-то особенно отчаянно. Контраст мягких губ и требовательной стали, ее человеческая мягкость и его металлический напор — калейдоскоп ощущений и эмоций, от которых все вокруг переставало существовать. Над их головой с адским треском взорвалась лампочка, осыпав их тысячей осколков.
И Нику было абсолютно наплевать на все.
Его существование еще никогда не было таким полным и значимым.
Это короткое лето было совсем не таким, как сто двадцать три предыдущих. До этого в жизни ничего не менялось, текло как медленный ручей. Тело Харпера не занимало здесь много места, однако душе в маленьком изломе было тесно. Приют был для него не просто домом, он был крепостью, в которой от каждого обитателя можно было спрятаться за фальшивой улыбкой или шуткой.
И только сейчас он почувствовал, как душа расправляет крылья.
Они оба заснули в спальне Харпера на его небольшой полутораспальной койке. Осторожно поцеловав Джессику в висок, парень поднялся и подошел к окну, отодвинув сушившиеся листья, протянутые словно гирлянда на нитке.
Шесть утра, он как обычно проснулся без будильника. Из приоткрытого окна приятно тянуло прохладой и свежестью. Рассыпчатый туман лежал на поляне, начиная рассеиваться, и Харпер на пару минут замер, созерцая утренний пейзаж. Потянувшись за блокнотом, начал торопливо записывать на бумаге все, что видел и чувствовал. Васильковые глаза в обрамлении пушистых ресниц, вчерашняя песня в душной темноте, сводящие с ума поцелуи, трепет от первой ночи любви, тихое безмятежное утро, рассеявшийся туман.
Когда-нибудь эти слова сложатся в песню, а пока эмоции хлестали метафорами, и мышцы запястья неприятно болели. Рука не успевала за мыслью.
Отложив ручку, Харпер вздохнул и снова вернулся к окну. Звуки леса успокаивали его стремящуюся к природе душу. Свежий воздух словно мягко целовал в лоб и что-то рассказывал в своем тихом перешептывании свежих изумрудных листьев.
— Не надо!
Харпер обернулся. Джессика спала, но, кажется, ей снилось что-то тревожное: лицо девушки исказил страх. Снова что-то пробормотав, она перевернулась на другой бок, словно лежать ей мешали гвозди, разбросанные по матрасу.