Беспокойства они не испытывали вовсе, развлекая себя разговорами или курением. Появление нашей машины не вызвало большого возбуждения среди охраны, как я привык видеть, только один начал тыкать в нашу сторону пальцем и что-то говорить двум своим слушателем. Вероятно, что-то смешное, те просто крючились от смеха. А другой дозорный, с ногами забравшийся на блиндаж и свесив их с наружной стороны, Отстегнув магазин, тряс дулом ручного пулемета в нашу сторону, при этом злобно улыбаясь.
Их можно было принять за обыкновенную шантрапу, удачно разжившуюся оружием, если бы не высокий фортификационный уровень укрепления, сделанного с упором на долгий срок. С тем идиотизмом, буквально перевшим из охраны, подобные вещи явно не сочетались. Возможно, при встрече с проверяющим я узнаю немножко ближе тех, кто управляет этой тупой, недалекой, но очень опасной стаей.
Дядя Коля, шипя сквозь зубы, аккуратно вывернул машину прямо к воротам и просигналил. Открывать никто и не подумал, только стоявшие рядом охранники противно заржали. Один даже кинул в нас упаковкой из-под сока, вызвав еще больший хохот. Стиснув зубы, я заставил себя терпеть, хотя очень хотелось разрядить весь магазин по этим ржущим небритым харям.
Один из них перевесился через укрепление и что-то заговорил, обращаясь явно к нам. Решив послушать, может скажет что-нибудь важное, я чуть опустил боковое стекло.
- … козлина недотраханная! – как раз заканчивал охранник под общий хохот, - Таких попущенных мы сюда не пускаем. Чеши к себе в село, мудазвон рваный!
Дядя Коля, стиснув зубы, дал еще один протяжный гудок, вызвав новые оскорбления со стороны охраны. Видя, что мы не уезжаем, охранники начали переходить от оскорблений к прямым отказам впустить, сопровождая это таким количеством мата, что смысл предложения попросту терялся.
- Вылазь! – рявкнул один, накачанный урод с не раз разбитым лицом, в котором, казалось, не было ни одной целой черты лица. Сломанный в нескольких местах нос был сильно скошен вправо, глубоко засевшие глаза под нависшими надбровными дугами, низкий лоб, больше похожий на сморщенный лимон. Скошенный влево подбородок с разбитой челюстью, в которой не хватало доброй половины зубов, а уцелевшие были обломаны или почернели. Даже уши выглядели так, будто их ломали. Держа автомат за ствол левой рукой, он вылез на стенку, показывая всем кривые волосатые ноги в широких полосатых шортах, замызганных и прожженных в нескольких местах. Открытые руки были полностью покрыты татуировками. И не просто украшениями, как любят отдельные индивиды, а сизыми зековскими наколками. Наверное, где получил их, там и претерпел большую часть изменений своего лица.
- Давай, - подзадоривал урод, не думая спускаться, добавив к глаголу очередное нецензурное высказывание, - Ссышь че ли? Село… - очередные несколько матерных слов выразили его к нам отношение, - Тогда и я на тя поссу… – добавил он с совершенно хамской интонацией.
Вот именно в тот момент, когда он начал копаться в своих шортах, пытаясь обнаружить там ширинку, мое терпение лопнуло. Закинув за спину автомат, я раскрыл дверцу, буквально на пару секунд опередив охотника, тоже тянувшегося к ручке. Вылетев из машины как пробка, приземлился на асфальт перед баррикадой.
- По какому праву вы нас не пускаете? – первое, что соскочило с языка, не дав даже опомнится. Бандит, только что обнаруживший ширинку, застыл на секунду. А потом разразился очередной порцией хохота.
- А зачем, тя, козла, пускать? – сказал он сквозь смех, все так же держась за ширинку. Наверное, боялся, что убежит, - Раньше, на зоне, я тя бы, молодца, пустил бы в камеру. Там, знаешь, скучно. И вот пря мечтаешь о таком сладком мальчике, как ты. Прям даже ща не знаю, может и пущу. Хозяин девочками снабжает. А вот я, может, себе отдельную заведу.
Буквально при каждом его слове другие охранники ржали или довольно поддакивали, скаля нечищеные зубы. У меня же в глазах все померкло от возмущения и я больше на эмоциях, чем логически рассуждая, совершил глупый поступок. Выхватив из кобуры пистолет, сделал шаг назад, одновременно вскидывая оружие, и как в тире, с одной руки, выпустил пулю чуть ниже пальцев, держащих ширинку. Довольная кривая улыбка на лице мгновенно сменилась гримасой боли, когда между ног расплылось красное пятно с неаккуратной рваной дыркой посередине. Не издав и крика, урод свалился со стены, упав на спину. И уже потом, из-за баррикады раздался его истошный вопль, в котором ужас, страх, ненависть и боль мешались в единое целое. Остальные охранники, потерявшие дар речи в момент выстрела, уже расторможенные воплем, с матом и просто ревом похватали свое оружие.
