— Да ты ж в хлам наклюкался! — огрызнулся Иэн глазговским выражением своей тетушки. — На меня твое очарование не действует. На нашу матушку покойную, упокой Господь ее душу, — да, но…
— Ух ты! Уже и мать вспомнил?
— Она избаловала тебя, вот и получился эгоист конченый.
— Просто добра ко мне была — не то что отец!
— То, что он со мной любил возиться, твоих бесчинств никак не оправдывает!
— Возиться любил? Ничего себе ты преуменьшаешь!
— Я, что ли, виноват, что больше ему нравился?
— Считаешь себя великим детективом. — сказал Дональд, нетвердо вставая на ноги, — а в делах семейных слеп, как мышь летучая.
— Ты никчемный пьяный…
Дональд прервал его невеселым смехом:
— О нет! Вряд ли я когда-нибудь так набраться смогу, чтобы все то забыть, что он со мной творил.
В голосе брата прозвучало что-то такое, от чего по спине у Иэна побежали мурашки.
— Думал, изменить меня сможет, — продолжил Дональд, — мужчину из меня сделать, закалить.
— О чем ты?
— Есть вещи, которые попросту нельзя изменить, да только он этого так и не понял.
— Да о чем ты говоришь-то?
— Ради всего святого, Иэн! Проснись уже! Ты хоть помнишь, каким он мог становиться?
— Ну, строг бывал, да, но…
— Строг? Да он же чертовым тираном был!
— Ты преувеличиваешь.
— А это тоже преувеличение? — Дональд закатал рукав, обнажив небольшую круглую впадину с зарубцевавшимися коричневыми краями.
Сердце Иэна сжалось.
— Что это?
— Ожог сигаретный.
Иэн потрясенно уставился на брата:
— Хочешь сказать, что… он…
— Да. И не единожды.
— Боже правый… — Иэн тяжело опустился на кушетку. Ему казалось, что голова внезапно раздулась, став вдвое больше, а в ушах стоял оглушительный звон.
— Они договорились, что тебе ничего говорить не станут. Причем она в этой истории не меньше его участвовала. Сор выносить не хотела.
— Но зачем? С чего ему такое с тобой творить понадобилось?
Дональд горько усмехнулся:
— Он сказал мне, что делает это для моего же блага — так, мол, я настоящим мужчиной научусь быть. Очевидно, я его представлениям о том, каким сын должен быть, не соответствовал. Неправильным казался. — Дональд невзначай провел тыльной стороной ладони по заблестевшим серым глазам. — Тебе, наверное, все это ужасно неприятно слышать — так ведь, брат? Ты же любишь, чтобы все чисто и аккуратно было. Да только люди не такие — вся наша жизнь не такая, понимаешь? Неряшливая она, непредсказуемая и пугающая. Как ни пытайся, а всего в жизни никак не учтешь, Иэн. Только-только решишь, что устроил все как надо, и тут же — бац! — новая неожиданность.
— Откуда у тебя кровь? Что с тобой стряслось?
— Ничего.
— «Из ничего не выйдет ничего»[57].
— Господи, Иэн, тебе Шекспира цитировать не надоело?
— Да расскажи, что случилось-то.
Дональд потер шею и плюхнулся обратно на кушетку.
— Я не душил детей, если ты об этом.
Иэн молча пошел во вторую спальню, вытащил из рюкзака колоду карт и, вернувшись в гостиную, протянул ее брату:
— Откуда у тебя это?
Дональд отвел взгляд:
— В карты выиграл.
— А я думал, ты бросил.
— Не удержался.
— Ты правда их выиграл?
— Ну конечно правда! Со странным таким коротышкой играл, Крысом вроде зовут.
— Как ты сказал? Крыс?
— Знаешь его?
— А кто еще играл?
— А я помню?
— У тебя же фотографическая память.
— Только на трезвую голову.
— А может, ты и есть душитель? — сказал Иэн, не слыша самого себя из-за накатившей от крайнего измождения дурноты. — Я с ног сбиваюсь, бегаю за гадом, а он все это время под носом у меня сидит!
— Не надо, Иэн, — устало сказал Дональд, — неделька у нас обоих не лучшая выдалась.
— Нет, а что, если и правда так? Роскошная картинка получилась бы, а? Инспектор и убийца! Никто ж не поверит! — жестоко гнул свое Иэн, не в силах овладеть кипящей внутри злостью — его захлестнули смятение и измождение.
— Иэн, прошу тебя…
В глазах Дональда появилась мольба, но страстное желание Иэна причинить боль уже не столько брату, сколько самому себе, было не удержать.
— Да я даже рад буду, если ты душителем окажешься, — и дело раскрою, и от тебя наконец-то навсегда избавлюсь!
В следующее мгновение Иэн уже пожалел о сказанном и отдал бы все, чтобы взять свои слова обратно, но одного взгляда на лицо Дональда хватило, чтобы понять: поздно. Он сломал что-то очень важное для обоих.
— Худшее, что можно с человеком сделать, — это крест на нем поставить, — едва слышно сказал Дональд, и от того, как тихо он это сказал, сказанное прозвучало еще страшнее. Вскочив с кушетки, он схватил пальто и спешно вышел из комнаты.
Иэн потрясенно замер, но спустя мгновение сдернул с вешалки собственное пальто и выбежал вслед за братом в ночь.
