И, напротив, опыт советской истории свидетельствует о том, что сапог, пошитый из шагреневой кожи демократии, рано или поздно становится тесным для ноги и в конечном счете убивает и сапожника, и заказчика сапог. Все, что унифицировано, слеплено по единой мерке, генетически, политически и философски упрощено, в конечном счете гибнет, уступая место богатству и разнообразию форм. Это рассуждение равно применимо и к природным, и к политическим формам жизни. Гибнет земля и гибнут люди, позволившие обречь себя на монокультуру (вспомним пример Ферганской долины, из оазиса превратившейся в хлопковую пустыню), вспомним, к чему приводит «монокультура мнений» в партии.
Когда в мае 1924 года, через несколько месяцев после смерти Ленина, Троцкий произносит свои ставшие хрестоматийными слова: «Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату», — он не только извращает «Манифест Коммунистической партии», но, в сущности, подписывает себе смертный приговор. Обреченный на изгнание, убитый агентом Сталина в далеком изгнании, Троцкий пожинал трагические плоды «нивелирования» демократии, в котором принимал самое активное участие. В пьесе югославского режиссера Душана Макавеева об убийстве Троцкого бывший главвоенком умирает с ледорубом в голове и со словами: «Партия в последнем счете всегда права». Вероятно, в истории есть какой-то рок возмездия в отношении людей, пытавшихся разговаривать с народом с помощью сапога. Кончина Троцкого теперь общеизвестна. Настигла пуля матроса Анатолия Железнякова, полагавшего, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей. Известно, как завершилась жизнь М. Тухачевского, жестоко подавившего крестьянское восстание на Тамбовщине летом 1921 года, и главкома С. Каменева, руководившего операциями по подавлению восстания матросов в Кронштадте.
Кронштадтское восстание, одним из лозунгов которого было «Вся власть Советам, а не партиям», стало последним в цепи трагических событий 1917–1921 годов, убедивших власть, что военным строем в коммунизм не войдешь. Характерно, что первым эту истину осознал человек в штатском — В. И. Ленин. Нэп был признанием исторической непродуктивности казарменного труда в экономике и «военного коммунизма» в политике. Впервые за четыре года страна вздохнула свободней и сытней. Политика гражданского мира не замедлила принести плоды.
Герой романа Андрея Платонова «Чевенгур», возвратившись в родной город, обнаруживает признаки гражданского мира в самых обыденных проявлениях.
«Сначала он подумал, что в городе белые. На вокзале был буфет, в котором без очереди и без карточек продавали серые булки… На вывеске было кратко и кустарно написано: „Продажа всего всем гражданам. Довоенный хлеб, довоенная рыба, свежее мясо, собственные соления“… Разговорчивый и непривычно любезный приказчик в лавке объяснил совершенно в духе народного мифологического сознания смысл перемен: „Дождались: Ленин взял, Ленин и дал“».
Историки спорят о том, был ли ленинский реверс в нэпе логически осознанным или вынужденным. Цитируются ленинские слова: «Мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм».
Думаю, что в большой политике не следует упрощать процесс принятия решений и отделять факторы логические от эмпирических. Трагическая «эмпирика» первых лет Советской власти, безусловно, стимулировала переоценку ценностей, однако Ленин никогда не становится пленником обстоятельств. К лету 1921 года, то есть к началу нэпа, все обстоятельства, принуждавшие к отступлению, были подавлены. Страна была во власти большевиков. Дальнейшее сопротивление было немыслимо. Выбор нэпа был выбором логическим, вытекающим из осмысления всей гаммы факторов. Ленин и Бухарин осознают то, что партия в ходе жестокой борьбы за власть оказалась в изоляции, что большевики правят, как меньшинство, опирающееся на вооруженную силу, что они не имеют даже полной поддержки класса, за представителей которого они себя выдают.
Стимулируя в экономике свободную торговлю, кооперацию, концессии, крестьянское фермерство, нэп в сфере общественных отношений возвращал страну к плюрализму мнений, реализовывающемуся через сотни и тысячи малых и больших добровольных объединений, что, по мысли Н. Бухарина, привело бы в конечном счете к восстановлению разорванных революцией «общественных тканей».
