Черно-желтое тигриное пламя заката. Лучусь, лечу фанерой над Парижем. Столик в бистро. Круассаны. Мраморно-гладкий шелк тента над моей головой наливается вечерним румянцем. Глаза отвыкли от тоски и муки красоты, в результате я пью кофе со слезой. Всем рекомендую, кстати.
Закат сменил янтарь на киноварь, на желтом пергаменте его вспотели кровяные прожилки.
Весь мир - Монмартр, и люди в нем - фиалки, и жизнь грустна и прелестна, и все вокруг - ужас до чего французы.
Потекла, потекла марганцовка по небу, воздух поёт тягуче и тонко. Сиреневая саранча вечера прыгает по крышам, слетаясь к химерам Нотр Дама. И зачем мне знать, что Гусинского с Березовским скоро подвинут, а капитал не терпит пустоты, и денежки потекут в дырочку? Это нужно Пану. Он хозяин безвыходного положения. Командовать пожаром будет он. Его дело - потрясение основ, брожение умов, оскудение житниц, пролитие крови и другие развлечения сильных не от мира сего.
Но вот, сладостно поскрипывая амортизаторами и самоварно сверкая, причаливает к обочине возле бистро роскошный "Бентли" цвета "брызги мочи". Выщелкивают крылышки дверец, неспешно выползают секьюрити, и, наконец, вылупляется из сумрака салона сам мой фигурант - господин Николас. Пан утверждал, что он набожен до ужаса, однако он отнюдь не торопится в собор Сакре-Кер, а уверенно катится прямо на мой столик. Очевидно, он решил, что круассаны стоят мессы.
Забавен, забавен просто до озноба. Рыжебородый бильярдный шар, затянутый в тривиальный траур фрака. Глазки его, поблескивая, с какой-то ленивой, снисходительной похотью щупали мои телесные совершенства. Подожди, Шарик, сейчас твоему величавому благодушию настанет оперативный абзац...
Я уже давно за соседним столиком обнаружила того, кто мне нужен. Он был настолько неприметен, что не приметить его было просто невозможно. Такой юноша бледный с взором протухшим. Вечный студент Сорбонны по виду. Он уныло посасывал малахитовый абсент из высоко бокала, почитывал свежий номер "La Figaro", поглядывал по сторонам рассеянно ничего не выражающими, влажными, как французский поцелуй глазами... И я знала, что сейчас он преобразится и потянет из внутреннего кармана "Беретту" с глушителем.
Но я уже на линии стрельбы, и очень удачно ловлю пулю левым предплечьем. Она уходит навылет, никого не задев. В принципе, ничего опасного, зато кровищи - море, а это всегда впечатляет. Опоздавшие секьюрити исступленно делали из стрелка вафельное полотенце, и я решила, что это самый удобный момент для потери сознания со всеми приличествующими обстоятельствам эффектами: с заламыванием рук, подкашиванием ног и непременным жалобным полувсхлипом, полустоном.
Очнулась я через сутки вся в бинтах как в шелках в некой богадельне с медицинским уклоном. Не знаю, что это было - то ли монастырь святых кармелиток, то ли приют для брошенных домашних животных. Обстановка в палате, больше, впрочем, напоминающей келью, была удручающе правильной. Никаких излишеств: ни ТВ, ни радио, ни прессы. Лежи, сволочь, и лечись. Снаружи смотреть тоже было не на что - трехстворчатые высокие окна выходили в тусклый, бессолнечный и совершенно беззвучный сад. Все так благостно, постно, чинно, пристойно. Хоть бы один глоток несвежего воздуха... Утешало лишь то, что пальцы на левой руке шевелились исправно, а это означало, что никакие нервные центры не задеты.
А на следующее утро мое угрюмое возвращение к жизни господин Николас немедленно приветствовал торжественным предложением руки и сердца.
- Лучше уж реку и солнце, - пробормотала я сквозь зубы, - и подальше из этого склепа...
- Просите, чего хотите. Я обязан вам жизнью.
Ну, допустим, не мне, а Пану, который видит некий интерес в этом финансовом магнате. Впрочем, мне это все по револьверному барабану. Я только отрабатываю свой номер за свой метафизический компот... И по совковой привычке работаю с превышением обязательств. Пан даже и предположить не мог, что мне удастся подобраться к Николасу так близко. Он вообще был невысокого мнения о моих бойцовских качествах. "Воин из тебя - как из граблей педаль", - так он выразился по этому поводу. Тем не менее, моя тактика коварной откровенности оказалась успешной. Я сразу заявила Николасу с ангельской наглостью:
- Прошлое у меня темное, настоящее туманное, а будущее - зияющее. Ни денег, ни документов, ни биографии при мне не имеется.
Через месяц у меня было и то, и другое, и третье, плюс прелестный особнячок в предместьях Праги. В моем веденье оказались все самые щекотливые, пикантные, а, порой, и просто полукриминальные дела корпорации Ника. Мы с ним перешли на "ты", звали друг друга только по имени. Имя мне, кстати, придумали приятное для моего слуха - Алиса. Пусть так. Любимая героиня детства, печальная странница по земляничным полянам зазеркалья.
