Таким образом, я достаточно удачно вписалась во все виражи враждебной реальности и единственное, от чего мне никак не удавалось избавиться, так это от собственных безысходных снов. Особенно тягостны были сны на грани рассвета, в те мгновения, когда полутьма, шелестя, меняется одеждами с полусветом. Продрогший, вкрадчивый шепот копошащегося за окнами дождя просачивается через стекла, вливается в уши соком белены, и видится мне всегда одно и тоже. Убогая церквушка, утреннее, хмурое одиночество храма, сумрачно слезящиеся свечи... Батюшка машет кадилом... О моей ли заблудшей в мутных облаках душе молитва его? Сладко, сладко пахнет ледяной ладан тоски, и в церкви начинается дождь. Сыплются с потолка прозрачные ножи на хрустяще-хрустальных нитях... Дождю хоть есть куда пойти, а мне?
Эту однообразную муку нарушали лишь появления Пана, которые он называл "визиты невежливости". В одно из таких явлений, он, расправив черные крылья своей сутаны-кимоно, молвил веско:
- Скоро ты отправишься в град взрывающихся домов.
- В Москву, стало быть? Чудненько.
- Надо же, - проговорил Пан с некоторым изумлением. - Так спокойно реагируешь. Что значит школа.
- Ага. Пусть даже школа для дебилов.
- Ну-ну. Опять шутки играешь?
И он начинает втягиваться в пространство, словно его всасывает в окно невидимый небесный пылесос. Смотрю ему вслед, в безрадостное небо, желто-серое и смятое, как несвежие простыни. В тучах вдруг прорезается прорубь с чистейшей артезианской голубизной, и черным голубем в ней тонет Пан.
Значит, снова мне туда, в страну с несбыточным прошлым и безвозвратным будущим. Как хорошо, что мне вовремя промыли мозги кровью, и проклятое провидческое начало во мне угасло навсегда. Ничего не хочу знать об этом грёбаном грядущем.
- Ты просто прячешь голову в промежность, - издевательски скалится Пан. - Мироощущение и миропонимание определяются не опытом прошлого, опытом пережитого, а опытом будущего, опытом предстоящего. Свое прошлое ты можешь, взяв себя в руки, взять под контроль, а будущее - нет. Лишь бесконтрольная сила имеет творящую природу.
- Что-то ты мудровато маракуешь предмет, Великий.
- Нисколько. Все просто. Предчувствие ценнее чувства. Оно расходится в бесконечности, а чувство стремится к нулю.
- Не знаю. Предчувствия хорошими не бывают... Твоя картина мира грустна и грязна.
- Ты по-прежнему слаба в казуистике. Сколько, по-твоему, ангелов может уместиться на конце иглы?
- Ровно столько, сколько верблюдов можно провести через ее ушко.
Очень часто подобные возвышенно-бессмысленные диспуты мы с ним ведем, поместившись на подоконнике кухни в новой моей квартире на Кутузовском.
Весна, и сумерки соком черной смородины растекаются по небу. Потом сверкает в высоте, через небо пробегает ослепительная изумрудная ящерица, в проем окна начинает хлестать предчувствие грозы, более ценное, нежели само чувство. Спасаясь от духоты, мы с Паном отправляемся плавать в территориальных водах сопредельных государств. Адреналиновые ванны. Стремительные, волнообразно-черные тени дельфинов сопровождают меня, а беззвучная подводная тьма расцветает пузырящимися кустами - это пули вспарывают брюхо океану. Иду ко дну вперед головой, как копье. Даже пуля под водой нимфу не догонит... Кровяная, огненная бомба набухает в легких. Держусь до последнего, потом вылетаю на поверхность с выпученными глазами. И здесь гроза, гроза. Аспидный парус небес то и дело распарывается пополам, и в прореху льется ледяное золото молний, призрачно-бронзовый небесный огонь...
В свободное от подводных процедур время хожу в присутствие. Теперь я играю роль эмиссара Николаса в московском медиа-холдинге "Лифт" - тут уж язык неудержимо хочет прибавить банальное "... на эшафот". Замечательное здание из зеркального стекла в стиле "новорусского классицизма". Больше всего оно напоминало мне сверкающий скворечник, лихо сколоченный растущею не из того места рукой.
Не буду врать - я поначалу сильно тяготилась странной своей ролью генерального менеджера каманчей, но с Паном не поспоришь.
Между тем, сей Эдем богемы должен был бы по идее являться интереснейшим местом. Глянцевый журнал для мужчин, FM-радиостанция, три ежедневные газеты, дециметровый телеканал и информационно-аналитический Интернет-портал. И это все под одной крышей. Скука смертная. Поговорить по-человечески не с кем. Сплошные криэйторы вокруг. Не знаю, быть может это говорит моя врожденная стервозность, но меня не покидает мерзкое чувство, что все их творческие приемы я нечувствительно превзошла еще на первом курсе института. Пафос пошлятина, ирония - алиби остроумия, цинизм - единственно верный взгляд на вещи, и стёб, стёб - превыше всего. Этот стёб у нас песней зовется... Никто из этих творцов информационной вселенной уже не мыслил свободы в отрыве от сытости. Три кита, три "К": комфорт, комильфо, конформизм. "Интеллигенция гавно нации"? Куда там... Счастлива была бы нация, у которой даже гавно интеллигентно...
А народ безмолвствует все громче. И никто его не зовет ни к топору, ни к трепету.
