Сундук мертвеца. Путь Базилио полностью

– Зачем такие ужасы? Есть другие варианты. – Тарзан прямо-таки кожей почувствовал, что полковник улыбается.

Варианты, конечно, были, и Тарзан это отлично знал. Начиная от банальных схем постепенного оттеснения от дел – и кончая деньком-другим в обществе высокограциозной поняши. Насколько вождь шерстяных представлял себе ситуацию, у тех, кто стоял за спиной полковника, было и не такое в запасе. Однако всё это не имело отношения к делу.

– Нет, – сказал Тарзан. – Если бы вам нужен был честный исполнитель… дурак с инициативой… ну или что-то в этом роде – меня бы давно не было. Но вам нужен я. Такой, какой есть. С моей способностью принимать решения. С моим стилем управления. А все эти ваши варианты предполагают, что из меня набьют чучело. Но вам не нужно чучело Тарзана. Вам нужен Тарзан. Поэтому ваше руководство всё-таки будет со мной разговаривать. Не когда-нибудь потом. А сразу же, как снимут бинты. Или когда я их сам сниму.

– Это ультиматум? – спросил полковник. Тарзан промолчал. – Очень жаль. Я думал, ещё поработаем. Вы меня вполне устраивали. Сейчас мы как раз вышли на тот уровень отношений, который был бы для меня наиболее комфортным.

Тарзан под бинтами сдвинул брови и сыграл лицом «я всё сказал». Он был уверен, что Барсуков это каким-то образом почувствует.

– Значит, настаиваете? Что ж. В таком случае поговорим по-людски. Аль ба’аним оль эв’га’виалли.

Тарзан чуть не зарычал от злости. Неспособность к языкам была его слабым местом, его вавва, и полковник позволил себе уколоть его – да что там, ткнуть мордой – именно в это.

Выбора, однако, не было. Настояв на серьёзном разговоре, Тарзан должен был показать собеседнику, что он его достоин. Серьёзные темы и претензии и в самом деле полагалось обсуждать по-людски. Полковник был в своём праве.

Ба’аним – лихорадочно вспоминал Тарзан, нервно прихватив верхнюю губу клыками, – ба’аним. Вещь или дело, определение которого приводится после. Отлично, что там после? Оль – слово со множеством значений. Словарное – «ты должен знать» или «ты должен принять». Ну допустим – поскольку более конкретно полковник высказаться не пожелал. Ладно. Зато последнее слово более чем понятное. И очень неприятное. Если бы Барсуков сказал х’ани – было бы как-то спокойнее.

– Миколь ув’Тарзан шерм’ах машер, – сказал полковник.

– Га’виалли шем Барсуков сина Тарзан эмет цоб’галах, – вождь нахнахов сконструировал наконец фразу-уродину, надеясь, что дальше пойдёт легче.

Раздался неприятный звук – нечто среднее между кашлем и тем особенным звуком, с каким палка ударяет по живому мясу. Так смеялся полковник Барсуков.

– Эмет цоб’галах! – повторил он с удовольствием. – Ба тфитоль.

Тарзан в который уж раз отметил аккуратность полковника. Он не сказал, что ему самому смешно, и не употребил оскорбительного тфиталь, подразумевающего сознательное глумление. Он всего лишь заметил, что это смешно. Хотя, с другой стороны, полковник его всё-таки понял.

– Тарзан героль га’виалли, – начал Тарзан с обычной халвы. – Тарзан баналь домен ув’ га’ллаха сина га’виалли эмаль Ха’наан.

Шерстяной невольно подумал про себя, что слово эбаль тут было бы уместнее – но благоразумно придержал язык.

– Тмоль. Л’оль зай эрув сина га’виалли цагаль шем’Алом, – строго заметил полковник.

Этот наезд Тарзан решил пропустить мимо ушей – и пропустил, хотя слово тмоль по отношению к себе его покоробило.

– Анг’ – начал вождь шерстяных, внутренне холодея: он прекрасно понимал, что всё, сказанное перед этим словом, не считается.

– Тарзан цо’пешим, – он специально употребил это не вполне определённое словцо, усилив его ещё более двусмысленной конструкцией, – Тарзан оль яли эв га’виалли. Ло арка, – он ограничился обрубком фразы, поскольку надеялся, что слова «без посредника» будут понятны и так.

И тут он опять почувствовал – не увидел, а именно почувствовал – взгляд полковника Барсукова. Взгляд, которого бы он точно не выдержал, если бы не лежал замотанный марлей.

– Барсуков, – сказал наконец полковник, – арэт арка. Барсуков каголь Аур’Аркона.

– С-с-скобейда, – еле слышно выдохнул Тарзан.

Сомневаться в словах полковника не приходилось. Во-первых, полковник не имел привычки лгать. Во-вторых, у него не было никаких причин для этого – зато скрывать своё истинное достоинство и дальше имелось достаточно резонов. В-третьих… в-третьих, теперь нужно было подумать о себе.