Мало ли что может произойти при бомбежке.
В этот момент раздался условный стук в дверь. Толик как был в моей форме, так и вышел через запасной выход.
Я впустил любимую женщину.
Поцеловал ее.
Магди вздохнула и обвинила меня в том, что я «ни капельки не люблю» ее, а только «использую».
Я охотно подтвердил.
– Безусловно, использую, потому что люблю.
Мы занялись обоюдным использованием. Наконец, отдышавшись, Магди спросила.
– Что здесь делал этот несносный большевик? Какую пакость вы задумали на этот раз?
У нее был отменный нюх и редкая женская проницательность. С этим ничего не поделаешь.
Я закурил.
– Нет, дорогая, на этот раз допрос буду вести я. Ты расскажешь мне все. Расскажешь, что творится в университете, спускаешься ли во время бомбежки в убежище или рассчитываешь на удачу? Или на клятвы Геринга – ведь это он присягнул, что ни одна бомба не упадет на города рейха. Почему ты ни словом не обмолвилась, что Ротте осмелился занять у тебя деньги?
– Я не предала этому значения. Он не в первый раз выманивает у меня то двести, то триста марок. Правда, всегда по просьбе отца. Он и дает мне всю сумму.
– Так кто кого использует? С какой стати генерал оказывает помощь подчиненному, да еще таким странным способом?
– Ты интересуешься по заданию своих хозяев или из любопытства? А может, ты ревнуешь? – обрадовалась она.
– Ты не ответила на мой вопрос! Ротте шантажирует твоего отца?
– Нет, я бы заметила. У них исключительно служебные отношения. Ротте буквально стелется перед папой, как бы смешно это ни звучало, принимая в расчет его жирную тушу и отвисшие щеки. Он не устает благодарить отца. При этом он постоянно обещает результат. Однажды я их застала в отцовском кабинете, и Ротте клятвенно обещал представить «результат» к июлю. Насколько мне известно, это связано с каким-то особо засекреченным проектом, которым тот руководит. Отец с начала войны опекает его. Скажу больше, опекает не без ведома высокого руководства. С ведома самого высокого руководства. Однажды отец не без гордости признался, если Ротте добьется успеха, в руках фюрера окажется самое мощное оружие за всю историю цивилизации. Враги рейха в несколько дней будут поставлены на колени. Помню, отец тогда еще руки потер – ради этого стоит попотеть, не так ли, Франц?
– Когда это было?
– Год назад, весной сорок третьего года. Я никогда не видала отца таким возбужденным. Что бы мне ни говорили, он любит меня. Моя мама умерла, когда мне было три года, и после ее смерти я всегда ощущала его заботу. Мы с тобой, Алекс, товарищи по несчастью. Может, поэтому ты стал мне дорог. Когда твоя мами покинула своего маленького сынишку, я поклялась, что буду всегда заботиться о тебе, чего бы это ни стоило, ведь ты такой храбрый и ловкий. Ты спас мою Пусси. Я решила, это знак небес, а ты продался ужасным большевикам. Втянул меня в их скверные делишки. Если бы не эта клятва!.. Я могу понять твоего дружка, он сражается за родину, а ты?!
– Магди, не начинай снова. У меня уже нет сил оправдываться. Я только спрошу у тебя – разве, помогая мне, ты совершила что-то постыдное? Разве я хоть раз заставил тебя пойти против совести?
– Нет, милый, но от этого мне становится еще страшнее.
– Как ты считаешь, Ротте порядочный человек?
– Нет! – решительно заявила она. – Он занимает деньги с таким лицом, будто собирается когда-нибудь отомстить.
– Ты хотела бы помочь ему?
– Ни за что!!
– Ты хотела бы вывести его на чистую воду? Неужели ты до сих пор не догадалась, что вопли о сверхоружии несут гибель не только тебе, но и всем немцам? Я мужчина, солдат, мне положено пренебрегать опасностью, но я хочу, чтобы ты выжила. Очень хочу, чтобы ты была жива и, желательно, здорова. Вот так мне хочется!..
Магди заплакала, как всегда, беззвучно, тягостно, обильно.
Я не перебивал. Лежал, покуривал. Когда она успокоилась и вновь с редкой ненасытностью использовала меня, я продолжил:
– Поэтому я и хотел посоветоваться с тобой. Я делаю тебе предложение руки и сердца и настаиваю, чтобы ты отказала мне.
– Как это? – она даже села в постели.
– Не надо пафоса, – предупредил я ее. – Ты же немецкая женщина, у тебя храброе сердце. Ты не должна терять голову. Если будешь настаивать, мы немедленно сыграем свадьбу, но я прошу – не теряй голову.
После паузы я признался:
– Мне становится не по себе от одной только мысли, что я могу невольно утянуть тебя в могилу. Ты же знаешь, у меня опасная работа, я бы сказал, даже слишком опасная. Пока мы с тобой каждый по себе, у тебя есть шанс сохранить жизнь, хотя бы с помощью папочки. Я очень люблю тебя, моя защитница. Выбор за тобой.
Она долго молчала, наконец призналась:
