Судя по его последующим подвигам в Советской России, для такого вывода были основания, однако в этой версии просматривался существенный изъян. Приписываемое Шеелю помутнение рассудка, как ни странно, никак не отразилось на его умственных способностях. Воспользовавшись решением суда, Шеель выколотил из страховщиков более чем изрядную сумму, затем отправился в «Централе» – областной комитет КПГ, и открыто позлорадствовал – пусть теперь работяги поищут себе другого хозяина, который столько делал бы для них.
История занятная, однако сразу догадаться, что хотел сказать Алекс-Еско, по заданию Трущева раскрывший подноготную борьбы германского рабочего класса за свои права, было трудно. Возможно, друзья-соавторы предлагали мне задуматься, куда может завести людей самый справедливый «изм», если они теряют остатки здравого смысла?
Впрочем, меня это не касалось. Пусть об этом призадумаются будущие классики.
«… клюнул на наживку, которую я подбросил ему с помощью Магди».
«Дядя Людвиг сам позвонил мне, попросил немедленно подъехать к нему домой, на Бенигсенштрассе.
Я возразил, что нахожусь на службе. Тогда Майендорф посоветовал обратиться к Эмилю, после чего положил трубку. За разъяснениями я обратился к начальнику ракетного отдела, куда меня перевели из Пенемюнде. Мы были в приятельских отношениях, и тот разъяснил, что Эмиль – это генерал от артиллерии Эмиль фон Лееб, начальник Управления вооружений сухопутных сил (Waffenprufamter).
Я набрался наглости и позвонил генералу.
Тот вызвал меня и любезно согласился выполнить просьбу своего старого боевого камрада. Заодно он попросил передать Людвигу привет, а также напомнить, что неплохо было бы наладить более тесное взаимодействие между усилиями военных в области разработки новых образцов боевой техники и достижениями «Аненэрбе», о которых столько говорят в кулуарах Военного министерства.
Это был приятный сюрприз – теперь я вполне мог свободно заговорить с Майендорфом об этой таинственной организации. Удивляло другое – с какой стати армейское руководство, всегда недолюбливающее СС, вдруг воспылало добрыми чувствами к «этим оголтелым», как называли их мои коллеги по отделу.
Зачем это старому вояке Леебу? Что ему стало известно такое, что заставило его заранее предпринять превентивные меры для сближения с СС?
В этой загадке следовало тоже разобраться…»
«…Майендорф угостил меня коньяком.
Когда дядя Людвиг завел речь о том, что «в этот трудный момент нам необходимо теснее сплотить ряды», я, пригубивший замечательный напиток, поперхнулся.
Затем он в несвойственной ему задумчиво-констатирующей манере добавил:
– К сожалению, боевой дух нации оказался не на высоте. Число сомневающихся в нашей победе увеличивается с каждым днем. Особенно усердствуют прибывающие домой отпускники. За последние несколько месяцев было арестовано более трех тысяч человек.
Он и дальше хорохорился как-то внатяг, не без задней мысли.
– В такой момент, Алекс, особенно важны доброжелательные отношения между коллегами. Каждый из нас должен помочь соседу, товарищу, любому гражданину выполнить свой долг перед фюрером. Это должно войти в плоть и кровь каждого немца.
Следом он поставил вопрос ребром:
– Что ты имеешь против верного бойца партии?
Я предъявил ему расписки Ротте, пояснил, на какие цели штурмбаннфюрер занимал деньги, и добавил, что больше не намерен оплачивать его пороки.
– Ты не прав, Алекс. Менее всего Франца можно упрекнуть в порочных наклонностях. Он не щадит себя. Он усердно трудится на пользу рейха. Ему необходима помощь.
– Помогать ему должно государство, а не отдельно взятый гражданин. Особенно в тот момент, когда я намерен сделать Магди предложение.
– Я долго ждал, когда ты отважишься на это. Счастье дочери для меня превыше всего (über alles), а теперь не знаю – радоваться или печалиться.
Таких слов я никак не ожидал услышать от генерала. Это было что-то новенькое в лексиконе друга Генриха Гиммлера, члена его Личной комиссии, руководителя реферата «S» VI управления РСХА, верного последователя фюрера и его бредовых идей.
Неужели теперь, после двух сокрушительных ударов на Востоке и на Западе, до ослепленного Людвига тоже начало доходить, что в одиночку против всего мира не устоять, следовательно, пора подумать о будущем? Но почему спасительной соломинкой для Майендорфа оказался не имеющий пороков толстенный штурмбаннфюрер, не щадя сил трудившийся для спасения рейха?
Как это понимать?
Неужели Людвиг еще на что-то надеялся? Или трудно отказаться от мечты?
Это была загадка из тех, которые то и дело загадывала война.
Наконец генерал вернулся к прежнему угрожающе-бодрому тону.
