«…в машине я нутром почувствовал, что посещение перемазанного йодом, закутанного в бинты, радостно замычавшего при виде Магди Закруткина произвело на мою спутницу благоприятное впечатление. Отдельная палата, вежливая заботливая медсестра, разговор с главврачом придавали моим словам вескую доказательную силу, особенно в той части, в которой я обещал, что после того как она выложит все, что знает, ее незамедлительно отправят в Германию.
Главврач подтвердил, угроза миновала и пациент пошел на поправку.
– Организм молодой. Сдюжит! – заверил он. – Месяца через три-четыре встанет на ноги.
У меня не было оснований не доверять ему. Мы оба знали, какую цену нам придется заплатить за срыв государственного задания.
И это правильно, соавтор! В те времена нам приходилось применять наиболее острые формы воспитательной работы».
«…Разговор мы продолжили в следственном изоляторе. Говорила женщина, я изредка задавал наводящие вопросы.
Начала она с того, что потребовала не считать ее дурочкой.
– Я ничего писать не буду! – заявила Магдалена. – Если вы настаиваете, расскажу все, что знаю, однако учтите – эти шпионы не очень-то делились со мной своими планами.
Я поправил ее:
– Мы называем наших сотрудников разведчиками, – затем, чтобы не спугнуть, осторожно поинтересовался: – А что, были планы?
Женщина прикусила губку.
– Не планы, а просто… – она легкомысленно махнула рукой. – Надежды… Мечты о том, каким будет мир и как нам вписаться в него.
– Какие мечты?
Она ответила не сразу, но искренне:
– Сложить оружие.
Этого я опасался больше всего».
«…В конце декабря сорок четвертого, отец по распоряжению Гиммлера отправился в Тюрингию, чтобы отметить день зимнего солнцестояния, который у папиных товарищей по партии назывался праздником Юль. Это была тайная мистерия для посвященных – точнее, для посвященных в тайны СС. Ритуалом нельзя было пренебречь даже на грани поражения.
По просьбе отца, возглавившего подношение даров, рейхсфюрер разрешил Алексу принять участие в этой торжественной церемонии. При этом Гиммлер заявил: «Арийская кровь даже в самых трудных обстоятельствах проявит себя. Судьба Шееля может служить отличным примером для всякого рода отщепенцев и маловеров, которых испугали временные успехи врагов».
«…Несчастье случилось на обратном пути, когда после скатывания огненного колеса и возложения даров к заветному камню, солнцепоклонники в погонах отправились в обратный путь. Было ранее утро и, несмотря на полумрак, большевикам удалось отыскать кортеж. Они прилетели на каких-то страшных самолетах, сбросили бомбы, потом открыли пушечную пальбу… – женщина прижала руку к груди и, как бы извиняясь, добавила: – Так рассказывал Алекс, я ничего не придумываю. Он назвал эти самолеты Иль-2. От них, кстати, пострадал и Крайзе. Разве так бывает, Nikolaus Michailovitsch?
Я удивился:
– Что вас смущает, Магди? Штурмовики вылетели на свободную охоту.
Она недоверчиво взглянула на меня.
– Вы утверждаете, что большевики научились ставить на самолеты пушки?
Мне стоило больших трудов сдержать улыбку.
– Пушки стоят на всех самолетах. И на советских, и на немецких, и на американских…
– Странно! Впрочем, это к делу не относится. Главное, что Алекс успел выскочить, а папу вместе с шофером ударило бомбой…
Алексу и немногим выжившим удалось добраться до ближайшего городка. Кажется, это был Эйзенах. Старший по званию связался с приемной рейхсфюрера, доложил о гибели Майендорфа и вызвал подмогу. Алекс, воспользовавшись моментом, дозвонился до Первого, скрывавшегося на явочной квартире в Моабите, и передал условную фразу, означавшую приказ немедленно отправиться на нашу квартиру и завладеть содержимым отцовского сейфа, где хранилось много такого, что, по словам Алекса, очень интересовало Москву. Это не я, это Алекс так сказал. Он утверждал, будто будущее – наше будущее! – наступит намного быстрее и будет куда более доброжелательным к нам, если мы проявим инициативу. Я всегда верила Алексу, Nikolaus Michailovitsch.
Но не Первому!
Этот коварный агент Коминтерна посмел заявить при мне, что гибель отца – редкая удача. Не надо, мол, ждать удобного момента, чтобы безнаказанно заглянуть в его сейф. Он радовался, как малый ребенок, а ведь это я помогла им изготовить запасные ключи. Почему большевики такие жестокосердные? Почему он так радовался?
– Если бы вы, Магди, знали, что творили сослуживцы вашего отца у нас в России…
– Я знаю, – настойчиво повторила Магди. – Я осуждаю эти преступления, но где же деликатность? Большевики – такие странные люди.
– А немцы?
Она задумалась, потом упрямо выговорила:
– Если бы вы знали, что творилось в Берлине во время налетов союзников!..»
