У меня оставалась одна зацепка – Толик Закруткин. Я был уверен – он не посмеет нарушить присягу! Он расскажет все, что знает, даже если его рассказ будет стоить ему головы.
И еще надежда на возможность отыскать согласие с беглецами. Безнадежная, прямо скажем, надежда…
Более ничего…
Вот тут и повертись, дружище».
«…организм у Анатолия действительно оказался крепкий. Правда, трех месяцев не хватило и только в январе сорок шестого Первый сумел встать на ноги. Он старательно учился ходить, к нему постепенно возвращался слух. Зрение, правда, восстановилось не полностью, но главврач заверил, это вопрос времени. Куда более его тревожили моторные реакции. Закруткину никак не давалось умение держать предметы в руках, а также писать. Он оставлял на бумаге такие каракули, что запись пришлось вести мне. Это давало шанс. Я никогда бы не отважился представить начальству полную версию его рассказа, переполненную соплями, самобичеванием и прочими, чуждыми советскому разведчику, антимониями. Мы совместно подыскивали нужные слова, затем я отдельно подредактировал его показания, касавшиеся «предательства» Алекса.
Первоначальные записи и черновики спрятаны в укромном месте. Ты поищи, соавтор.
Не ленись. Прояви смекалку.
Обопрись на факты, но не отвергай домыслы!
«Близнецы» сумели проявить инициативу, и это, по мнению некоторых авторитетных товарищей, в частности Федотова Павла Васильевича, спасло им жизни.
Впрочем, решимость проявить инициативу обязательна для каждого, кто имеет склонность к изобретательству будущего».
Я запомнил этот катехизис на всю жизнь. За время работы над мемуарами многое упростилось, расположилось по пунктам, обрело статус уловимой истины, снимавшей конфликтность разнообразных, даже самых обыденных, ситуаций.
Добейся согласия и обрящешь!
В этом призыве было что-то от идеала или вечного двигателя или от чего-то похожего на идеал или вечный двигатель.
Поиски начал с углов на террасе, затем заглянул на чердак, добросовестно покопался в подвале. Не забыл заглянуть в печку – перебрал угольки, просеял золу. Затем по наитию подступился к хромоногому, стоявшему на деревянных прокладках, шкафу.
Там, в подшивке «Правды» за 1949 год и обнаружил заветные страницы, запечатлевшие тайны минувших лет.
«…мы спорили в машине. Поджидали Крайзе. Тот, в свою очередь, ждал в радиолаборатории звонка борова».
«…несколько слов о Ротте.
Оказалось, что боров сам имел виды на содержимое генеральского сейфа. Узнав, что Майендорфа больше нет, он тут же отправился к его дому на Бенигсенштрассе.
Я, Николай Михайлович, до сих пор теряюсь в догадках, каким образом Ротте так скоро узнал о гибели своего шефа? Вероятно, у него были свои информаторы в секретариате Гиммлера».
«…Вообразите его удивление, когда возле дома он обнаружил машину Шееля. Толстяку хватило выдержки затаиться в своем «кюбельвагене». Когда же он увидал, как из подъезда вышел Шеель собственной персоной с набитым портфелем, я полагаю, его едва удар не хватил».
«…изумление изумлением, а в соображалке толстяку не откажешь. В тот же день он накатал донос, в котором утверждал, что именно Шеель вскрыл сейф Майендорфа.
На допросе он дал показания, доверие к которым подорвали расписки, по требованию следователя представленные Алексом в гестапо. Сам Алекс был вне всяких подозрений, так как в момент происшествия он находился в нескольких сотнях километров от Берлина, чему было множество свидетелей. Времени на кропотливую оперативную работу уже не оставалось, и рейхсфюрер решил не раздувать скандал. Гиммлер приказал за ненадобностью отправить толстяка комиссаром на Восточный фронт – пусть займется воспитательной работой в войсках и попытается поднять боевой дух солдат вермахта.
Были такие политруки и в германской армии.
Перепугавшийся до смерти толстяк перед отправкой на фронт сумел выцыганить недельный отпуск. Негодяй воспользовался им в полной мере – выкрал Магди и принялся шантажировать Шееля. Второпях решил опереться на Крайзе, который на вопрос, как тот относится к барону, признался – «за все время, что я находился в пансионе, этот надменный аристократ ничем не помог мне, а ведь тетя просила его об этом. Только вы, господин Ротте, пришли мне на помощь. Вы мой благодетель».
«… мы катастрофически недооценили толстяка!!!»
«… поздним вечером позвонил Ротте в пансион и сообщил, что у него есть приятная новость – Магди у него в руках, и он советует барону быть благоразумным. Благоразумие заключалось в требовании передать ему бумаги Майендорфа и в качестве компенсации за моральный ущерб заплатить за освобождении известной Алексу особы.
Алекс сумел справиться с антимониями и осторожно поинтересовался:
– Сколько?
– По старой дружбе я готов скосить сумму до миллиона долларов.
– Как же я выплачу такую сумму, Франц? Слетаю в Швейцарию и сниму со счета?
