Ф Мы с Милой сидим в полицейском участке в какой-то приемной или что-то в этом роде, но нас тут заперли, гудит люминесцентная лампа, а в остальном стоит полная тишина. Плохую ногу мне приходится положить на лавку, и все равно ужасно больно, таблетки я оставил в рюкзаке в лагере, но уж как-нибудь выдержу, нам сказали, что скоро за нами приедут. Дома приму таблетку и поиграю на компе, поскорей бы уж. Мила сидит напротив и смотрит отсутствующим взглядом, как она любит, но я и рад, не хочу с ней сейчас разговаривать, не знаю, о чем говорить, но мне понравилось, как она пошла за ружьем и, главное, как мы разбили теплицы. Все-таки месть не бесполезна, это классно. Я разворачиваю свой осколок и смотрю сквозь него на свет лампы, мне хорошо.
Поэтому, когда новые полицейские заводят к нам Катку с Петром, я все еще улыбаюсь. И один полицейский даже говорит мне:
– Что тут такого смешного?
Я пожимаю плечами: конечно, кое-что есть, но вряд ли ему бы это пришлось по вкусу.
Потом они оставляют нас вчетвером, и у Катки с Петром, к счастью, оказывается куча еды, хотя газировки маловато, она у нас быстро кончается, но это не беда.
– Дорога ок? – спрашивает Катка.
– Норм, – говорю я, Мила молчит, а потом мы передаем по кругу пакетик чипсов. Я рассказываю им, кто нас довез и как он нас сразу узнал и привез прямо в участок, так что мы даже не смогли купить себе ни рогалик, ничего, а полицейские нам дали только по стаканчику воды.
– А зачем вы поехали с этим ужасным дедом? – спрашиваю я. Катка хмурится.
– Это было такое внезапное решение, но плохое. Он правда ужасный.
– И нужно было насолить ему посильнее, – добавляет Петр.
– Да?
– Наверное, – вздыхает Катка.
Мы с Милой переглядываемся, и Мила говорит:
– Похоже, мы ему еще кое-что сделали.
И когда я рассказываю до конца, мы уже все улыбаемся.
– Так что всё хорошо, – говорю я.
И Катка повторяет:
– Всё хорошо.
Некоторое время нам и впрямь хорошо, мы грызем печенье и батончики, но потом слышно, как подъезжает машина и останавливается перед участком. Я сразу думаю, что это кто-то из родителей, и, судя по лицам остальных, они тоже. Все подбегают к окну, само собой, зарешеченному, как будто мы какие-то преступники, – нет, это просто еще одна полицейская машина, но мы вспомнили про родителей, и нам уже не так хорошо: ведь, скорее всего, нас ждут большие неприятности. Теперь мы сидим в полной тишине, раздается только шорох фантиков, и, судя по часам, мы тут уже целый час, значит, скоро чьи-нибудь родители приедут, и я предчувствую, что сегодня на компе мне не поиграть. Вообще говоря, я не очень-то рад, что мама сейчас приедет, то есть думаю, что мама, потому что у папы нет машины.
Мне бы хотелось вернуть всё назад, чтобы мы снова не думали о родителях и наказаниях, которые нас всех ждут. Мне хочется, чтобы всё это приключение закончилось по-другому, а не так, что мы тут все сидим и боимся родителей. Мне хочется, чтобы и конец был такой же суперский, как всё это было в целом, ведь суперским может быть даже что-то жуткое или гадкое, потому что, когда что-то происходит, это всегда супер. Может, единственное, что я бы вырезал, – это смерть птички, но она все же была и стала частью нашей истории. Я ерзаю на лавке и вдруг что-то колет меня в кармане, сначала я не понимаю, что это, а потом вспоминаю про осколок разбитой теплицы. Теперь я знаю, что́ нам нужно сделать, да, это классная идея.
– Нам надо друг друга порезать, – говорю я.
– Чего-чего? – говорит Катка.
– Ну, мы можем друг друга порезать – скажем, я Петра, а Петр тебя, а ты Милу и так далее.
– Зачем? – Катка смотрит на меня так, будто я правда сошел с ума.
– Ну типа чтобы не забыть или просто чтобы это нас объединяло, даже когда мы не будем вместе, такой знак на память, – объясняю я, но вслух это звучит не так прекрасно, как у меня в голове, там это, наоборот, звучит все лучше и лучше. И я уже решаю, что, раз они не понимают, я не смогу им это объяснить.
– Ты настоящий псих, да? – Катка стучит себя по лбу и смотрит на меня неприязненно.
– А чем? – говорит Мила.
Тут мне становится невероятно хорошо, она поняла, я уже хочу предложить свой осколок, конечно, сначала его надо помыть, хоть он и выглядит довольно чисто.
– У меня же есть ножик, – говорит вдруг Петр и вытаскивает его из кармана.
– Ты что, сдурел? Почему ты не мог промолчать? – обращается Катка к Петру. – Зачем ты им даешь нож? Хочешь, чтобы они друг друга порезали?
– Мне кажется, это хорошая идея, – говорит Петр, даже удивительно, никогда бы о нем такого не подумал. Хотя он уже удивил меня вчера в лагере, похоже, не такой уж он и нюня.
– Отлично, – говорю я.
Но Катка вырывает ножик у него из руки.
– Ни за что, вы не будете друг друга резать, и точка.
Так что все равно приходится достать осколок, хотя его стоит помыть, это я им тоже говорю, тогда Катка возвращает нам ножик.
– Вы психи, это полное безумие, вы что, хотите побрататься кровью? Что за дурь вообще?