Я положил афишу на приставленный к рабочему столу стол для заседаний и, ссылаясь на железную дорогу, начал оправдываться. Поезд постоянно пропускал воинские составы, но, как мне объяснили в концертном бюро, опоздание не помешает мне сразу приступить к работе.
– Да, – согласился майор, – пора приступать. Когда мы можем ждать отчет?
– Какой отчет?
– О настроениях ваших соседей по купе. Надеюсь, вам понятно, чем меньше врагов вы выпустим за границу, тем меньше будет хлопот.
Я онемел.
– Простите, не понял. Зачем мне составлять отчет? И при чем здесь мои соседи по купе?
Теперь Ермаков изобразил недоумение.
– Что же здесь непонятного? Вы – советский гражданин. В одном купе с вами оказались классово чуждые польские золотопогонники! Надеюсь, от вас не укрылась звериная злоба, которую они испытывают к советской власти? К сожалению, такое отношение в их среде не редкость. Вот почему нам надо детально знать о настроении этих господ, что они замышляют. Не хотите ли вы сказать, что собираетесь покрывать врагов Советской власти? Наверху о вас лучшего мнения.
– На каком верху?! – только и смог спросить я.
– На самом, – майор ткнул пальцем в потолок.
Я сделал паузу, перевел дух. Кошмарная идея, которую на прощание высказал майор Поплавский, внезапно обрела какой-то немыслимый, фантасмагорический оттенок. Оказывается, доносчиком являлся я?!
Это была новость так новость!
Мы смотрели друг на друга. Ермаков достал пачку и с неожиданным изяществом выщелкнул оттуда папиросу. Струйка дыма подтвердила, что все, что я только что услышал, это не шутка.
В кирпичном доме никогда не шутили. Здесь умели обращаться с врагами.
Я сидел на стуле, вчитывался табачный дым и размышлял о том, что волшебная сказка, в течение трех последних месяцев питавшая меня прекрасными мечтами, на поверку оказалась тупой газетной передовицей. Ожидание правительственной награды обернулось ловушкой, в которую хитроумные «бдительность», «ответственность» и «верность долгу» ловко заманили простодушного патриота. «Измы» не дремали, они были настойчивы, они в грубой форме напомнили Мессингу, кем он является на этой земле.
Опознавателем мыслей! Стукачом от непознанного! И чтоб с составлением отчета!..
Так глупо угодить в лапы своих злейших врагов – это было невыносимое для Мессинга протрезвление.
Я встал, развернул афишу.
– Товарищ Ермаков, мне подсказали, что это произведение надо показать цензору и поставить у него визу. Объясните, пожалуйста, где сидит этот самый цензор? В какой кабинет обратиться? Представляете, за все время войны, где бы мне ни приходилось выступать, афишу рисовали от руки. И, признаться, неплохо рисовали. А здесь, взгляните сами, черт знает что!.. Я понимаю, сейчас война.
Ермаков, ожидавший от меня чего угодно, только не разговора об афише, не смог скрыть изумления. Он долго, внимательно изучал меня.
– У нас здесь свои порядки, – наконец ответил майор Ермаков, даже не взглянув на подготовленный к изданию плакат. – Не беспокойтесь, визу вам поставят. Так как насчет отчета? Кроме того, мы наметили еще несколько мероприятий. Через неделю вам предстоит выступление в Янгиюле, там расположен штаб генерала Андерса. Соберется весь цвет контрреволюции, так что будьте наготове.
– После этого выступления вы тоже потребуете составить отчет?
Старший майор резко посерьезнел. Его горячее чекистское сердце начало потихоньку закипать. Ермаков уперся кулаками в стол и спросил:
– Послушайте, Мессинг, что вы ваньку валяете?
Это было уже слишком.
– Что вы себе позволяете, молодой человек?! Только Лаврентий Павлович позволял себе грубить в разговоре со мной, а вам далеко до него и по званию и по уму. Подпишите пропуск, и я пошел.
Такой ответ привел Ермакова в изумленное состояние. Он выпучил глаза и спросил:
– Что я себе позволяю? Это что ты себе позволяешь, Мессинг?! Чтобы через два дня отчет лежал у меня на столе. И каждый день звонок, до девяти часов утра, где, когда и с кем намечены встречи.
– Вы, вероятно, сошли с ума?
– Два дня! Тебе понятно? Два дня! Можешь идти.
Оказавшись на улице, я долго приходил в себя. С сожалением обнаружил, что афишу оставил в кабинете. Не возвращаться же!.. Пропуск я уже сдал, а попытаться войти без документов в кирпичный дом храбрости не хватало. Хорош я буду, когда меня застукают в кабинете Ермакова!
Мессинг бездумно осмотрелся, потом двинулся куда глаза глядят. Вышел на берег Анхора, долго разглядывал стремительно убегавшую, мутно-желтую воду. По обе стороны канала там и тут дымили костры, на которых в громадных котлах готовили плов. Я зашел в ближайшую чайхану. Там меня усадили на ватный ковер-курпачу, придвинули низкий столик, называвшийся хонтахта, постелили дастархан, налили вкуснейший чай, угостили пловом, и за все эти бесценные в военную пору дары я расплатился советскими денежными знаками. Их у Мессинга было немало. Казалось, живи и радуйся! Этих талонов должно хватить на все – и чтобы отдохнуть с дороги, и чтобы сытно поесть, и чтобы выпить крепкого чаю.
Я огляделся. Сидевший слева сосед-узбек поздоровался со мной.
– Салам алейкум.
– Здравствуйте.
