После этой реплики напряжение в зале разрядилось, юпландцы добродушно заулыбались, в ход пошли высокие глиняные кувшины с каким-то явно алкогольным содержимым, а Силь с Лариной на руках бросился к Ильгу обниматься.
Объятия получились очень тёплыми, и женская часть собравшихся дружно смахнула слезу. Впрочем, некоторые мужчины тоже старательно делали вид, что им что-то в глаз попало. Впрочем, мне самому захотелось… нет, не прослезиться, даже не знаю, как назвать это желание… но как-то тепло вдруг стало на душе, и у меня появилась железная уверенность, что всё у нас получится и всё будет хорошо.
Силь представил Ильгу мужчин, с которыми пришёл, они оказались семейной парой, и звали их Наръях и Матили. И они оба были ахунами, и очень сильными. Они взяли Силя и маленькую Ларину в семью и намерены были воспитывать их, как собственных детей. И Силь… Силь не горел желанием возвращаться обратно. Тем более, в Казашшан. За неполный год, который он провёл с Наръяхом и Матили, он успел привязаться к ним всей душой, и трудности новой жизни его не пугали. Кстати, ему оказалось не четырнадцать, а почти шестнадцать, он был моложе Ильга на три года, и, как сказал нам подсевший Матили, из мальчика мог выйти со временем хороший ахун, ничуть не слабее, чем они с супругом вместе взятые.
В общем, народ, получивший столько хороших известий сразу, начал пить и веселиться, однако, даже выпив вволю, юпландцы были на редкость неагрессивны. Они смеялись, разговаривали, шутили, а когда чувствовали, что теряют нить беседы, то просто вставали и нетвёрдым шагом удалялись куда-то за длинные вышитые занавеси.
Анъях сообщил мне, что там навалены шкуры для тех, у кого голова окажется слишком слабой для большой дозы вира – местного напитка вроде хмельного мёда – они просто мирно покидали компанию и отправлялись отсыпаться без шума, ссор и драк.
Я был очень этим удивлён и заметил, что в моём мире мужчины, да и женщины, частенько становились таким злыми от подобных напитков, что ссорились, дрались, а порой и убивали друг друга.
Прислушивавшийся к нашему разговору вождь Рамъях заметил, что везде, кроме Юплы, пьющие подобные напитки порой ведут себя подобным образом. Но на Юпле на это наложен строжайший запрет, внушаемый с детства.
- Нас не так уж много, – вздохнул вождь Рамъях, – и наша жизнь совсем нелегка. Охота, собирание пуха и яиц птиц Пе, рыбалка и ныряние за ракушками, приручение умхов… Всё это весьма опасные занятия, где мужчина или женщина могут запросто сложить голову по собственной неосторожности или нелепому стечению обстоятельств. Поэтому мы не можем позволить себе терять людей в нелепых пьяных ссорах. Тот же, кто нарушит этот запрет – подлежит изгнанию, а зимой – это верная смерть, ибо здесь невозможно выжить в одиночку.
- Но вам не жалко изгнанных?
- Жалко, – ответил вождь, – очень жалко. Такое случается очень-очень редко, но закон исполняется неукоснительно. Мы не можем позволять себе прощать того, кто в пьяном угаре покалечил или убил соплеменника. Племя – это святое, мы все дорожим друг другом и защищаем тех, кто в этом нуждается. Именно поэтому моё сердце плачет о тех заложниках, которых Совет Вождей вынужден был отправить на чужбину, повинуясь воле Повелителя Казашшана. Но ты вернулся, мой сын, а значит, предсказание старой Гадъи начинает сбываться.
- А что это было за предсказание, вождь? – полюбопытствовал я. – Или это секрет?
- Нет секретов от Предназначенного, – улыбнулся Рамъях. – Гадъи – самая старая из ахунов, ей больше ста пятидесяти лет, но её разум ясен, а глаз и рука тверды, она умеет провидеть будущее, и когда наших детей увозили от нас, она изрекла, обращаясь ко мне:
- Утешь своё сердце, вождь. Твой сын вернётся, и не один. С ними будет тот, кого давно ждут Верные, и Предназначенный, и Паромщик, и те, кто заставляет простых людей смеяться и плакать. А потом придут великие перемены, и вернутся все, кто был пленён. Им трудно придётся на чужбине, но никто не погибнет и не сдастся до конца. Все вернутся, и я успею узреть это, прежде чем закурю свою последнюю трубку…
Некоторое время вождь помолчал, а затем добавил:
- Я думал, что старая Гадъи выжила из ума, ведь молодые часто шутят, что она стара, как скальные утёсы на востоке, но я не переставал ждать и надеяться. И вот оно… Гадъи не растеряла ни твёрдости ума, ни прозорливости, сейчас я убедился в этом.
Я поблагодарил вождя за рассказ, но теперь моё внимание привлёк Ильг, о чём-то горячо беседовавший с братом, а так же странное выражение лица Артола, когда он смотрел на девочку. Маленькая Ларина сидела на коленях уже у Ильга, одета она была в замшевую рубашечку и плотные штанишки, которые немного странно топорщились на заду, так, как будто на малышке был одет… памперс? Сёма, ты бредишь, это почти первобытное общество, откуда здесь памперсы? Бедная малышка, она и ножками не может двигать, похоже, парализована ниже пояса… Но… Местные ахуны весьма могущественны, неужели они ничего не могут сделать с этой травмой?
