Раздумывая таким образом, я продолжал вертеть шкатулку в руках, не находя никакой возможности её открыть. Ни замочной тебе скважины, ни ручки какой-никакой – всё гладенько и ровненько. Вывод, к которому я пришёл, заставил меня сильно сжать шкатулку в руках с боков… и она с тихим щелчком открылась. Я с некоторым удивлением уставился внутрь. На белой мягкой подкладке покоился бриллиант такой величины и красоты, что его продажа в моём мире сделала бы меня миллионером. Камень быстренько впитал в себя солнечные лучи и засиял нестерпимой радугой. Он был не просто хорош, он был божественно прекрасен. Чудеса, да и только – я сразу почувствовал, что этот камень – мой, что никому другому он не будет сиять так ярко. В душе вдруг возникло странное тепло, я достал камень из шкатулки и отметил, что это не просто кристалл. Неизвестный мне ювелир превратил его в кулон, от изящной, почти незаметной оправы тянулась тоненькая серебристая цепочка. Я расправил цепочку и надел кулон на шею. Ощущение тепла внутри усилилось – словно родственную душу встретил. Вот удивительно – никогда не замечал в себе сорочьей страсти к побрякушкам, а сейчас… Такое чувство, словно это не камень, а часть меня.
И тут же мне очень захотелось есть. Я торопливо достал из мешка кусок копчёного мяса и лепёшку и вцепился в них зубами, как голодающий Поволжья. Смолотил всё в три укуса и тут… Скальный зуб за спиной задрожал. Я подхватил мешок и отпрыгнул к краю площадки – неужели землетрясение? Да нет, непохоже что-то. А может, это родня идёт? Проведать дорогих покойничков? И неизвестно, как на меня эта самая родня отреагирует – вдруг решит посадить осквернителя, к примеру, на кол? Или сварить и съесть? И прятаться-то некуда – вся скальная площадка просматривается, как на ладони. Ладно, посмотрим – если что, буду действовать по обстановке. Бежать-то всё равно некуда.
Между тем скала дрогнула ещё разок, и целый её кусок отъехал внутрь, открыв довольно просторный проход. А в проходе показались люди… Весьма странно выглядевшие, надо сказать, люди. Кожа их по цвету напоминала перезрелый баклажан, то есть была сизо-лиловой, ростом все они были под два метра, а парочка – и больше, телосложение у них было такое, что я сглотнул слюну зависти – любой из ступивших на скальную площадку мог бы без напряга побороться за титул «Мистер Олимпия». Вся компания дружно вылупилась на меня, как учительница биологии на использованный презерватив, а я продолжал их разглядывать, благо, посмотреть было на что. Любой историк-этнограф удавился бы от зависти, узрев их набедренные повязки, сплетённые из полосок выкрашенной в разные цвета кожи, плетёные же кожаные браслеты, нанесённые на тела замысловатые узоры белёсой татуировки, роскошные головные уборы с султанами из разноцветных птичьих перьев и ожерелья из зубов, подозрительно напоминавших человеческие, на крепких шеях. В ушах у них покачивались тщательно отполированные до сахарной белизны клыки каких-то местных хищников, лица покрывали бело-красно-чёрные узоры, волосы были собраны в сложные причёски и покрыты красной глиной для крепости. В общем, красота неописуемая. Ночью приснится – матрасом не отмашешься.
Некоторое время сохранялся статус-кво: я пялился на местных, они на меня, но минуты три спустя один из них, самый мелкий и одетый по-особому – во что-то вроде мантии из тонкой кожи и с лицом, скрытым маской из чёрного полированного дерева, выложенной теми же зубами и мелкими разноцветными раковинами, завопил что-то, чего я не понял, но сориентировался по интонации. Звучал вопль мелкого явно не как: «Заходи, гостем будешь!», а скорее уж: «Держи его, хлопцы!».
Народ кинулся на меня, я запетлял по площадке, как заяц, стараясь не добавить себе лишних прегрешений и не раздавить косточки чьего-нибудь любимого двоюродного дедушки, после чего – это подсказывал мне инстинкт – местные могут озвереть окончательно.
