– С пера и начнём, – кивнул ему лорд, – Хорошо, что вы оба здесь, поскольку вы не представляете, какая долгая история у этого самого пера и идеи о множественности миров… Вы готовы?
– Я всего-то правитель ада, куда мне торопиться. Посидим, выпьем по чашечке кофе, – сострил Люцифер, оглядываясь в поисках стула, – Я весь Ваш, дети.
– У меня есть рассказчик получше, – двинул ушами Аластор, – Должно быть, теперь мы связаны. Она под отелем. Я отведу… Я правильно тебя понял, Амат? Ты желаешь встретиться?
– Правильно, дитя, – раздался могучий голос, и по стенам номера поползли иероглифы, зелёные, словно тина, – Не бойтесь. Я сама перемещу вас к себе. Прямо сейчас.
– Матушка! Если вы так и будете зависать у каждой Соты, мы в жизни не получим инструктаж!
– Прости, Эрелим, – уже привычно улыбнулась своему воспитаннику Анахита, – Ты ведь знаешь, спящие люди завораживают. Ничего не могу с этим поделать.
Соты. Специальные боксы, в которых спят чистые сердцем, удостоенные небес. Ангелами не занимаются душеткачи: крылатая порода должна самостоятельно окуклиться и возродиться уже в новой форме. Иногда на это уходят считанные дни, а иногда…
Первое, что поняла Анахита, переродившись, так это то, что вечное блаженство рая – это безмятежный сон в сотах. Потому что остальных ждёт…
Нет, она не жалуется, всё не так уж и плохо, правда. Пьёшь воду из облаков, ешь лёд и снег, кутаешься в крылья, поёшь песни во славу Бога и неистово молишься за солдат пограничья, которые приходят из ада покрытыми кровью и… непостижимо другими.
Анахита не была биологом, но ей хватало ума осознать, что с ангелами что-то проиходит из-за пересечения барьера между мирами. У тех, кто ходил на чистки постоянно, изменился голос, а в заострившихся чертах ликов появилось что-то птичье. И – утрата цели. Живут себе от чистки до чистки. Их поведение напоминало ангелице охотничьих ястребов деда, согласных сидеть в тесных клетушках и чистить когти, лишь бы в положенный срок их выпускали убивать кроликов.
Сколько сот она прошла, пока не занялась наставничеством Эрелима? Сотни? Тысячи? Пура знает, как делать свою работу, и секретами не делится. Говорит пару слов грешникам время от времени – да и всё. Обет молчания, гору разговорить легче.
Один из смотрителей сот, ангел с лежащим на плече хвостиком пшенично-русых волос, взглянул на неё с тревогой. Поняв, в чём дело, Анахита шустро улыбнулась. Снова себя не контролирует, влетало ведь уже за печальный вид! Ангел не должен печься о себе и своих былых горестях. Наверное, поэтому ей поручили наставлять Эрелима: чтобы забросила этот бессмысленный поиск непонятно кого.
Но даже сейчас, когда соты время от времени перемещали, женщина не могла отказать себе в слабости и проходила мимо, словно бы невзначай вглядываясь в улыбающиеся во сне лица.
Сын. Эрелим говорит, что, возможно, ей только кажется, что он был, но Анахита лишь упрямо мотала головой в ответ. Черноволосый мальчик, похожий на неё. А раз она мать, наступит день – и она узнает своего ребёнка. Вот так вглядится в чьё-то лицо – и узнает, непременно! Каким бы он ни был, молодым или старым…
– Матушка Анахита! – судя по тону, терпение Эрелима испарялось почище росы на солнцепёке.
– Прости, милый, я снова задумалась. Ты о чём-то рассказывал?
Эрелим подавил вздох:
– Прошу Вас, сосредоточьтесь, это важно. Скоро будет инструктаж перед вылазкой. Видели, что они сотворили с Кезефом?
«Видела», какое неподходящее слово. Грозный клёкот раненого воина было слышно на мили окрест, как и всполохи огня от его здорового крыла. Кезеф намеревался рвать и метать, и горе тому, кто встанет у него на пути. Даже Анахита испытывала священный ужас перед таким уровнем негодования. Печалиться – смертный грех, а вот крыть свой отряд трёхэтажными воплями, выходит, можно? Снова эти мысли, негоже ангелам из числа переродившихся судить старших по чину, созданных совершенными по образу и подобию Бога!
– Эти твари – ровно звери, кусаются и царапаются, – тем временем продолжал рассуждать Эрелим, смахивая со лба волнистую прядь волос, – Никакого благородства. И нам предстоит иметь с ними дело, матушка. Обещайте слушать внимательно!
Анахита покорно кивнула, прикрывая улыбку кончиками пальцев. Иногда непонятно, кто здесь чей наставник. С другой стороны, неудивительно, что Эрелим такой серьёзный: всё же прошёл военную выучку и принял участие во Второй Мировой войне. Там и погиб, но знаний это не отменяет.
– Нам выдадут копья и маски, – в который раз решил пояснить юноша, – Копья для того, чтобы сражаться, а маски – чтобы грешники нас не разглядывали, как и мы их. Вы же знаете, матушка, что душеткачи изменяют их облики до неузнаваемости, верно?
– Знаю, родной.
– Вот и негоже им смотреть на наши чистые лики.
– Хорошо, что они этого не видят, а то, наверное, страдали бы ещё больше.
– Ох, матушка, – только и смог произнести Эрелим, протискиваясь сквозь толпу сородичей, – Тс-с, уже начинается!
